Остановка

– А он знает, что его хотели отравить?

– Нет. Пока нет. Он должен оправиться, чтобы перенести такой шок. Поэтому и формально допросить его пока невозможно. А вот поговорить... Слушай, где ты научился так замечательно готовить?

Но я уже разгадал его ход.

– Игорь, это в самом деле превосходное чахохбили, но я думаю, что восторги твои слишком целенаправленны. Ты хочешь, чтобы я поговорил с Женькой?

Он положил вилку.

– Бывают же такие проницательные люди.

– Что я должен узнать на этот раз?

– Немного. Каким образом, при каких обстоятельствах снимок попал к Вадиму.

– А не к Лене?

– Наверняка она получила его от Вадима. В этом поверь мне на слово.

– А зачем, под каким предлогом я буду расспрашивать больного человека о таком частном случае? Он удивится.

– Скажи, что Наташа интересуется.

– Знаешь, Игорь, я, кажется, первый в мире сыщик, который не представляет себе, что он ищет и для чего.

Свидание с Перепахиным мне устроили в отдельной комнате куда его привезли в больничном кресле.

Я, разумеется, готовился увидеть тяжко пострадавшего человека, но действительность превзошла ожидания. Живой труп в данном случае выражение не самое сильное. Я стоял и не знал, что делать. Слов не находилось.

Вдруг по его мертвенно-желтому лицу поползло нечто напоминающее усмешку.

– Ну и дурацкий у тебя вид, - сказал он тихо, с трудом шевеля прилипшими к деснам губами.

– У меня?
– спросил я так же тихо.

– А у кого ж! Ты что, живого алкаша никогда не видел?

"Да ведь жив-то ты по случайности..."

– Тебе плохо?
– спросил я неуместно.

– А как ты думал? Согласно законам физического и нравственного разрушения.

Я держал в руке кулек с яблоками.

– Ты что принес?

– Вот...

Я положил кулек на столик рядом с креслом.

– Лучше бы пузырек принес.

– Может быть, хватит?

– Поздно.

Похоже было, что устами этого спившегося младенца глаголет печальная истина.

– А дети?

Это был больной вопрос, и он мучительно сморщился.

– Детей государство не оставит. Государство у нас доброе.

– Женя...

– Только не агитируй, ладно?

Я подавил вздох.

– Не буду.

– Вот и хорошо. Все сам понимаю. Но местами. С памятью провалы.

Он не хитрил. Видно было, что говорит правду.

– И как мы с тобой распрощались, не помнишь?

– Помню, дерево над головой качалось.

"Сам ты качался, старый дуралей".

– Верно, у дерева и расстались. А потом?

– Потом ночь. Ну и что? Сам видишь, не дали мне пропасть.

Пахло медикаментами. В шкафу за стеклом виднелись темного стекла флаконы с притертыми пробками.

– Ничего не помнишь?

– Ни фига. Удивляюсь только, почему сюда привезли, а не в вытрезвитель. Видно, совсем дуба давал.

– Да, было плохо.

– А ты как объявился? Ты разве уезжать не собирался? Путается у меня в голове. Кажется, про море говорили...

– Было и такое. Но я задержался. А с памятью у тебя тогда еще началось, под деревом.

– Заметил?

– Еще бы! Ты даже Михаила забыл.

Я сознательно не смотрел в этот момент на Перепахина и не могу сказать, как прореагировал он на мой вопрос внешне, но задел он его несомненно.

– Опять ты... Ну и что? Забыл.

Тогда он говорил "не знал".

– А Наташу помнишь?

Перепахин молчал, видно, соображал, как лучше ответить, "вспомнить" или прикинутсья непомнящим. Потом повторил свое:

– Ну и что?

Это уже можно было принимать за согласие.

– Я был у нее.

– Ну и что?

– Да наплел ты тогда мне много.

– Что наплел?

Это он спросил быстро, заинтересованно.

– Насчет Сергея.

– Не помню.

– Тогда что говорить...

Женька снова погрузился в трудные размышления.

За дверью мимо простучали две пары каблучков. Послышался женский голос:

– Я сразу обратила внимание. Такой интересный больной...

Ответа я не расслышал.

Перепахин медленно произнес:

– А ты скажи. Может, я что-нибудь и вспомню. Мне же нужно память восстанавливать.

– Ерунду говорил. Про Сергея и Лену. На любовь намекал. Даже ребенка приплел.

– Ну и что?

Теперь это "ну и что?" звучало совсем не так равнодушно, как вначале.

– Бред, клевета, вот что.

– Не помню.

Меня это начало раздражать, хотя я и понимал, что человек, сидящий передо мной, болен, что он жертва злого умысла, и я пришел проведать его. Но ясно было и другое - он сам главный источник своих бед, и я пришел не только сочувствовать, но и узнать нечто важное. Важное, между прочим, для него самого. О чем, однако, говорить было невозможно.

– Женя, - решился я, взяв себя в руки.
– На самом деле Сергей отец Лены?

На этот раз я смотрел прямо на Перепахина.

Он снова сморщился.

– Брехня.

Так коротко и ясно мог говорить только человек, который ничуть в словах своих не сомневается. Я несколько растерялся.

– Позволь...

– Брехня.

– Да ты сам подтвердил это!

Конечно, эту фразу он не понял. Нужно было пояснить.

– Снимок на кладбище ты делал?

– Еще что... У меня с памятью...

Но сомнений не было, на этот раз он укрывался, и укрывался сознательно.

– Ну ты же понимаешь, о каком снимке идет речь?

– Мало ли что! Я много снимал. Я был известный фотолюбитель. На выставках участвовал.

Про выставки он врат.

– Ты снимал похороны Михаила, а говоришь, что не знал его.

Все-таки пьяницы - народ живучий. У него еще сохранилось чувство юмора.

– Я всех покойников знать не обязан.

Юмор сомнительный, что и говорить, но раз у него хватает сил на такое, говорить с ним можно.