Остров

Получился всхлип умирающего. Лаголев поймал себя на том, что почти плачет. В уголках глаз жгло. В горле клокотало. Руку дергало всю. Где-то в потемках тела тряслась душа. Один. Один! Оставлен, забыт! И холодильник, долбаный «ЗиЛ».

Холодильник!

Он же еще не определен на новое место! Он еще чувствует себя царем кухни! Он же еще жив!

Чуть ли не рыча, Лаголев влетел на кухню, набросился зверем, пусть и достаточно тщедушным, на железное чудовище, испятнанное его кровью.

– А-а-а!

Это был боевой раж, боевая ярость. Может быть, боевое безумие. Шрябая линолеум, Лаголев подвинул «ЗиЛ» сразу сантиметров на десять. Расцепил зубы, выдохнул, подобрался с другого боку. Там уже имелся зазор, вполне годный для того, чтобы атаковать чудовище и оттуда. Ухватив холодильник снизу и рискуя получить еще одну травму, Лаголев двумя рывками отвоевал для будущего места под стул еще сантиметров двадцать пространства. Итого – полметра, даже больше. Вполне уже можно стоять.

На этом его силы кончились.

Кровь текла, одна ватная подушечка выскочила, вторая вся пропиталась кровью. Лаголев сдернул с прищепки полотенце и прижал его к пальцу. Я – все, подумалось вдруг ему. Я не могу больше.

Что-то в нем тренькнуло и сломалось, как тонкая работа стеклодувных мастеров. Не выдержало давления.

– Не могу, – повторил Лаголев вслух.

Апатия, возможно, предсмертная, овладела им. Свет потускнел. Круговерть, в которой он участвовал, показалась ему бестолковой иллюзией. Разве это жизнь? Сколько угодно пусть гордятся кроссовками, ждут денег, костерят и плюют через плечо. Он устал от этого мира. Он хочет на тропический остров, чтоб никого, чтоб тишина, он и океан, даже Пятницы не надо.

И рыбы тоже не надо. Он не старик, чтобы мечтать о рыбе. Впрочем, там и острова не было, если он правильно помнит.

Под размеренную капель Лаголев забрался в образовавшийся закуток между стеной и холодильником, прижался к нему лопатками. Кровь капала. Кап-кап. Кап-кап-кап. Забавное музыкальное сопровождение, подумалось Лаголеву. Мысль вызвала холодную усмешку.

Кап-кап. Кап.

Он отбросил полотенце и закрыл глаза. Кап-кап. Немного смелости – и он готов выйти в окно. Да, не ново. Но и жить, конечно, не новей. Так сказал один поэт. Кап.

– Довели, – прошептал Лаголев.

Ему вдруг сделалось светло и покойно. Все было отброшено, забыто, вытерто. Кап-кап-кап. Он без привычной боли подумал о Натке, какая она была славная, веселая, вспомнил несколько случаев из их жизни, которую уже можно было, без сомнения, назвать прошлой, вспомнил о двух сказочных неделях в санатории, о поездке в шумную Ялту. Кап-кап. Подумалось: странно, что мы пришли, к чему пришли.

Кап.

Лаголев собрался. Еще немного. Пять, десять секунд. К-ка…

Он не услышал звука разбивающейся о линолеум капли и нахмурился. Все вытекло? Можно уже не прыгать?

Лаголев постоял. Ему было хорошо. И не капало. Совсем. Возможно, он уже умер. Такой вот нечаянный сюрприз. Он повел плечами, ощутил спиной твердость холодильника, коснулся согнутым коленом стены.

Нет, быть не может. Не призраком же он сделался?

Лаголев подумал и открыл глаза. Не капало. Вся ладонь, вся кисть была липкая и красная, но там, где кривился разрез, он увидел лишь тонкую ниточку шрама.

– Не понял.

В горле неожиданно пересохло, и Лаголев, скорее, прокашлял, чем произнес эти слова. Он шагнул из темного угла к окну, чтобы убедится, что зрение его не обманывает. Не могло же примерещиться? Вот палец, вот порез…

На его глазах ниточка шрама разошлась в стороны, показав алую сердцевину, и набухла изнутри жидко-красным. Мгновение – и рана раскрылась.

Лаголев вскрикнул и отпрянул. Прижал палец к груди, чувствуя, как пропитывается кровью майка. Почти срослось. Ведь как-то почти срослось! Или показалось? Или он все же сошел с ума? Надорвался и – ку-ку?

Лаголев повернул кисть. Господи. Рана снова не кровоточила. Края ее стянулись, слиплись до темной корочки. Но ведь только что...

Лаголев мотнул головой, а потом по наитию, осторожно вытянул руку из ниши к центру кухни. Порез с готовностью треснул. Лаголев втянул руку, и рана тут же принялась схватываться, заживать, превращаться в шрам.

Как же это? Глаза защипало. Неужели чудо?

Лаголев подобрал с пола полотенце, поплевав, как смог оттер ладонь от крови и грязи. Спокойно, спокойно. В ушах звенело. В груди ростком пробивалось странное ощущение. Не радости, нет, но торжественности момента.

Итак. Лаголев выдохнул. Палец. Не кровоточит. Зафиксируем. Он медленно повел руку в сторону окна. Десять сантиметров – полет нормальный. Двадцать сантиметров – все системы в норме.

Три..

Порез принялся раскрываться жутким алым цветком.

Ага, ага. Лаголев вернул руку обратно. Где-то тридцать сантиметров от того места, где он стоит. А если к стене?

Путем экспериментов Лаголев смог определить границы действия чудесного заживления раны. Оказалось, что это прямоугольник с размерами приблизительно сорок на тридцать сантиметров, расположенный там, где раньше стоял холодильник. Для полного исцеления пальца хватило пяти минут. Когда Лаголев вышел из ниши, а порез не сделал ни одной попытки заалеть, он чуть не расплакался.

Работает! Господи, работает! Странно, удивительно, но это…

Это чудо, подумал Лаголев. Настоящее. Мой маленький остров с чудом. Сорок на тридцать. И сдвигать холодильник дальше…

Взгляд Лаголева упал на капли крови, щедро оросившие кухонный линолеум, на кровавые тропки в коридор, витиеватые тропки обратно, на грязно-красные мазки на двери, столе, подоконнике. Ох, наследил.

Он побежал в ванную. В груди запрыгал страх. Натка скоро вернется и увидит! Нет, показывать ей кухню в таких подробностях было смерти подобно. А там еще в комнате! Ковер темный, на ковре, возможно, и не так заметно будет, но на полу, в серванте...

Лаголев вымыл руки, выскреб кровь из-под ногтей. Пока вода брызгала в подставленное ведро, он сгибал и разгибал раненый палец. Зажило. Без пластыря и перекиси. Тонкий шрамик не в счет. Чудо. Лаголев рассмеялся и прикрыл рот ладонью, словно кто-то мог услышать и счесть смех неуместным. Кому рассказать… А кому?

Натке.

Ведро наполнилось. Лаголев добавил в воду стирального порошка, размешал рукой. Проверил снова – не кровит. Он оттирал полы в кухне тряпкой, которую сын поленился выжать. Мутная вода разбегалась по линолеуму. Кровь здесь, кровь там. Лаголев с остервенением оттирал ее, пока не засохла. Там, где на холодильнике, подоконнике, стенах остались следы пальца, работал губкой, взятой из раковины.