Отмель

Поэтому ужин я подам вовремя. Потом мы, как обычно, ляжем спать. А с утра дети наденут новое чистое белье, и я помою их единственным куском мыла, который у меня есть. Кики и Куп будут читать книжки, придумывать им концовки и составлять предложения на листке бумаге, который я затребую у Чарльза. Пусть продолжают учиться и остаются в неведении, пока я решаю наши проблемы. Строят замки из песка и шалаши из пальмовых листьев, собирают кокосовую стружку и ракушки в горных водоемах. Плавают в бассейне и нежатся на квинслендском солнышке. А я должна найти выход. Должна – и обязательно найду.

Ребенок в животе поворачивается, желудок сводит, и к горлу снова подступает тошнота. Опять спазм. Как больно! Одной рукой я цепляюсь за кухонную стойку, а другой хватаюсь за живот, сгибаясь пополам. Не верится, что моя жизнь так быстро и бесповоротно изменилась. Но плакать нельзя. Ведь если слезы польются из глаз, их будет уже не остановить. Джек говорит, что всегда нужно сохранять спокойствие. Быть спокойной – значит быть сильной, принимать обдуманные решения, и тогда все наладится. Поэтому я выпрямляюсь и всхлипываю, втягивая слезы.

Страху не удастся взять надо мной верх. Я сама себе хозяйка. Королева собственных мыслей.

Сейчас

Лодка куда-то исчезла. Чарльз уехал?

Кики и Купер резвятся в горном водоеме, собирая ракушки, а я вглядываюсь в океан. Остров напротив сверкает и переливается, освещенный солнечным нимбом. Неужели муж нас бросил? Таков, значит, его план? Какая-то часть меня безумно рада, но другая в панике. Если мы здесь совсем одни, кто обеспечит нас едой? И ребенок… Как я буду рожать?

– Ждите здесь, – говорю я детям и бегу вперед. – Ой! – вскрикиваю, наступив на острый камень, и осматриваю босую ступню. Кровь капает с нее на песок, но, как часто бывает при порезах, боль приходит не сразу. В рану просачивается соль вперемешку с песком. Не следует оставлять края открытыми. Хорошо бы наложить швы. Порез такой глубокий, что кожа свисает лоскутами, и я с трудом подавляю крик.

– Что с тобой, мам? – кричит Кики.

– Все в порядке!

Я быстро смачиваю ступню морской водой, морщась от режущей боли. Потом, приставив ладонь ко лбу, вглядываюсь в синий горизонт. Лодки не видно. Я даже не слышала, как она отчалила. Вырубилась около часа ночи, устроившись на засыпанном песком диванчике. А проснулась с коркой от засохших слез на веках под звуки шагов Кики и Купера, спускающихся ко мне со второго этажа. Завтрак готовила как в тумане, машинально разлив молоко по мискам с пшеничными хлопьями. Меда под рукой не оказалось, поэтому я добавила немного сахара, чтобы дети не капризничали. Усевшись перед теликом, они уплетали завтрак и смотрели мультики, а я, молча уставясь в их круглые затылки, уронила в кофейную кружку несколько тихих слез.

– Пойду поищу папу и проверю температуру воды в бассейне. – Я вытаскиваю ногу из воды и поворачиваюсь лицом к Кики: – Пожалуйста, никуда не уходите.

Дочь кивает, садится на корточки и набирает песок в подол сарафанчика.

Я несусь вперед по настилу, чувствуя, как песок забивается в рану. Но мне плевать. Я больше не замечаю боли, она не имеет значения. Доски нагрелись от влажности и жары. Грудь сдавливает. Знаю, не стоит бегать беременной, тем более с начинающимися схватками, но мне необходимо узнать, где Чарльз, и скорее вернуться к детям.

Ощутив под ногами траву, я подхожу к бассейну и окунаю в него кровоточащую ступню. По воде расходятся красные круги. Я смотрю на них как завороженная. Промыв ранку, ковыляю на веранду. Двери и окна закрыты, но не заперты. Я открываю раздвижную дверь, и в ноздри ударяет запах горелого тоста и кофе. В доме кто-то есть.

– Чарльз? – зову я. В соседней комнате включено радио. До меня доносится заунывная мелодия в стиле кантри. Я ступаю по белоснежной прохладной кафельной плитке, невольно заляпывая ее кровью. Но мне плевать. Где муж? Кухня ухожена и оснащена всем необходимым, с отделкой из дорогого камня, хрома и меди. Из окон и стеклянных дверей открываются удивительно красивые пейзажи. С такой высокой точки весь остров виден как на ладони. Я смотрю на сады и заросшие пальмами склоны. Похоже, остров не очень велик. Обойти его, наверное, можно меньше чем за час. Чуть поодаль виднеется еще один, совсем крошечный, пустой и плоский, как мутное болото, на котором ничего не растет. Я вижу, как волны лижут этот клочок земли, доходя до самой его середины. Плевок, а не остров.

– Какого хрена ты тут делаешь?

Я резко разворачиваюсь. Из комнаты, расположенной сразу за кухней, выходит рыжий. Очков на нем нет. Я смотрю в его красные, налитые кровью глаза. Все ясно: он под кайфом. Тело дрожит и дергается, губы то растягиваются, то сжимаются, нос шумно втягивает воздух. Значит, Чарльз оставил нас с ним. Напрасно я сунулась в мужнину берлогу.

– Простите, я просто искала…

Чарльз говорил, что ты красотка. Да, ножки у тебя ничего. – Он указывает на пятна крови у меня за спиной: – Но ты мне весь пол заляпала.

Я пячусь.

– Я все почищу.

Рыжий внезапно делает три большущих шага в мою сторону и кладет руку мне на живот. Я замираю. Из радиоприемника доносится вялый и протяжный, как у подыхающего кота, голос кантри-певца. Такого я от рыжего совсем не ожидала. Что же делать? Действовать надо быстро. Он под кайфом и крайне опасен. Слова, наколотые у него на руке, кажутся трехмерными, обретают объем.

– Люблю беременных.

Я облизываю верхнюю губу, чувствуя вкус соли, и отступаю на полшага. Рыжий не следует за мной, позволяя создать дистанцию. Опустив руку, смотрит на меня. Нетрудно догадаться по его гаденькой ухмылке, чего он от меня хочет. Голова склонена набок, а под расстегнутой гавайской рубашкой виднеются рыжие волоски на груди. Нож. Здесь должен быть нож. Или какой-то тяжелый предмет, которым я воспользуюсь, если придется защищаться. И тут я вспоминаю о Кики и Купе. Они по-прежнему на пляже. Совсем одни.

Я опускаюсь на колени и дрожащими руками оттираю кровь юбкой. Рыжий наблюдает за мной и тяжело сопит. Четыре пятна. Живот такой большой… Где же Чарльз? В кои-то веки мне его не хватает. Даже после всего, что произошло между нами, муж вряд ли позволил бы этим мразям до меня дотрагиваться, заигрывать, пытаться соблазнить.

Поднимаясь, я стараюсь не смотреть в глаза рыжему, который стоит прямо передо мной. Поворачиваюсь к нему спиной и ковыляю к раздвижной двери, готовая к тому, что в любую минуту он накинется на меня сзади, схватит и потащит обратно.

Сейчас

Прихрамывая, я спускаюсь с настила и подхожу к «Барку». Кики и Купер исчезли. Окидываю взглядом пляж, горные водоемы и пальмы, напрягаю слух. Детей не слышно. А вдруг их забрал Уоллес или очередной подозрительный незнакомец? Страшно даже представить, на что способны эти люди. Особенно после того, как рыжий позволил себе лапать меня. Я по-прежнему ощущаю отпечаток его ладони на животе. Хочу принять душ, чтобы от него отмыться. Даже странно, что он отпустил меня. Наверное, знает, что Чарльз вернется. Ногу прорезает жгучая боль. Надо ее забинтовать и обуться, чтобы рана не загноилась. Но дети… Сперва я должна убедиться, что им ничего не угрожает. Я зову их и семеню по пляжу, стараясь не наступать на больную ступню.

– Кики! Купер! – кричу я.

Из-под навеса доносится голос дочери: «Мы здесь!» Я с облегчением опускаю плечи и замедляю шаг. Слава богу! Каждый день, каждая минута на этом острове полны тревожного ожидания. Стресс и адреналин обязательно скажутся на будущем ребенке. Я в этом уверена. То же случается с беременными, пережившими войны и катастрофы. Ничто не проходит бесследно, ребенок всё чувствует. И это ужасно.

Между тяжелыми грудями струится пот, и я просовываю туда палец, чтобы его вытереть. Даже после всего, что случилось в последнее время, я бы предпочла, чтобы Чарльз был сейчас с нами. Его прихвостни помешаны на наркотиках, одержимы властью и чувством собственного превосходства. Должно же среди них быть хотя бы одно знакомое лицо. Знаю, мужу на меня плевать, но дети, как мне кажется, ему по-прежнему небезразличны.