Отмель

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

– О вчерашнем вечере. Ты вместе со своей шлюховатой подружкой заявилась в его клуб.

Ни слова о Джеке. Ни слова о записках. Уверена, если бы Чарльз знал о нашем романе с Джеком, то начал бы с обвинений в измене. Я облизываю губы.

– Мы не знали, что это его заведение. Ну да, заглянули. И что такого?

В голосе мужа явственно проступает злоба.

– Ты больше никогда ее не увидишь. Поняла?

– Кого? Трейси?

– Нет. Ариэллу. Никогда, ясно? Держись подальше от наших соседей. Предупреждаю.

– И поэтому ты за мной следишь? Хочешь меня запугать?

– Что ты несешь?

– Я видела, как в винном баре за мной наблюдал какой-то мужчина, а сегодня утром за мной ехал автомобиль…

Чарльз смотрит на меня в недоумении.

– С какой стати мне за тобой следить? Шляйся где хочешь. Просто не лезь к нашим соседям.

Захлопнув за ним дверь, я остаюсь одна. Тело сводит судорогой, внутренности скручиваются тугим узлом, и я разражаюсь рыданиями. В одном Чарльз прав: вмешательство в жизнь Ариэллы и Матео становится слишком опасным. Контроль за каждым шагом жены, слежка за мной, а теперь и загадочное исчезновение Трейси – все это как нельзя лучше доказывает, что Матео способен на любую гнусность. Вцепившись в простыню, я смотрю на смартфон, потом в окно, пытаюсь придумать, как помочь Ариэлле. Мне страшно за нее. Без меня ей свободы не видать.

Выпрыгнув из постели, подхожу к банке из-под свечи, где прячу записки соседки. Достаю их, раскладываю на столе и перечитываю, особенно последнюю, которую она просунула через ворота. «Они всегда начеку», «Найди что-то незаконное», «Мне нужна твоя помощь». Но я больше не в силах ей помочь. Осталось лишь обратиться в полицию, если с ней что-то случится. Там, конечно, посмеются над записками, внесут мое имя в базу и засунут заявление в какую-нибудь коробку, пылящуюся на полке. Ну и пусть. Нельзя сидеть сложа руки.

Убрав записки обратно в банку, я закрываю крышку, подхожу к окну и раздвигаю занавески. Дом соседей погружен во тьму. Наружные лампы не горят. Не видно ни сада, ни растений Ариэллы. Может, никого нет дома? Накажут ли Ариэллу за то, что произошло вчера вечером? Трейси. Надо позвонить Трейси. Я нахожу в телефоне ее номер. Четыре гудка – и она берет трубку.

– Алло, – произносит подруга хриплым заспанным голосом, но я все равно улыбаюсь, услышав его.

– Я тебе тысячу раз звонила. Чуть с ума не сошла.

Немного помолчав, Трейси говорит:

– У меня… все нормально.

Точно? – Я смотрю в окно на сад, раскинувшуюся позади реку и луну, освещающую кроны деревьев. – Что с тобой случилось? Я отошла в уборную, а ты как сквозь землю провалилась.

– Эмма. – Она сглатывает, и слышно только ее дыхание. – Короче. Все нормально, ясно?

Нет, не нормально. Голос у Трейси тихий и запуганный. Плечи у меня бессильно опускаются, а тело обмякает. Черт. Что он с ней сделал? Чем угрожал? Я тереблю шнурок на занавесках и жду, что скажет подруга. Но она молчит. Просто дышит в трубку.

– Что случилось?

– Я лучше пойду. Голова болит.

– Трейси, подожди…

Она отключается. Я чувствую прикосновение горячего экрана телефона к щеке и не могу убрать его от уха. Трейси должна все мне рассказать. Я хочу слышать ее голос, но мне страшно. Перед глазами проносятся яркие, пугающие картинки. Трейси с ним. Ее насилуют. Может, не он один. Может, поначалу Трейси сама была не против. Может, потом попросила остановиться, но было слишком поздно. Может, он держал ее в клубе насильно. Может, она видела нечто настолько жуткое, что не в силах подобрать слова и поделиться со мной. Но это моя вина. Я привела ее туда, притащила, заманила. По щекам текут горячие слезы.

Три дня назад

Любовь высвечивает малейшие детали, на которые обычно не обращаешь внимания. Вышивка на полотенце, обернутом вокруг мокрых волос, – кто ее сделал? Кто сшил это полотенце? Гусиная кожа на бедрах – отчего она появляется? Подмечаешь трещину на потолке, сломанный ноготь, нежность омлета, тающего во рту, причудливую струйку пара от кофе, которая эротично извивается в воздухе, словно горячая испанская танцовщица.

Подмечаешь щетину у него над верхней губой, морщинку на мочке уха, чешуйки перхоти в волосах. Подмечаешь, каково это – спать всю ночь в неудобной позе, когда он обнимает тебя за плечи и мышцы немеют, но ты боишься шевельнуться, разомкнуть объятия, ведь иначе останешься одна. До чего нежный омлет. Лучший на свете. И Джек – тоже лучший на свете. Я точно знаю.

Он протягивает мне очередную порцию. Едва я успеваю ее проглотить, как вилка, поблескивая маслом, снова зависает перед губами. Я смеюсь и случайно роняю изо рта несколько кусочков, которые он подбирает и слизывает с пальца. Он кормит меня. Я ем. Глотаю.

Скоро нам придется расстаться, но я стараюсь об этом не думать. Мы договорились не встречаться до тех пор, пока на следующей неделе не переедем в наш новый дом. Джек не понимает, зачем скрываться, а я не хочу говорить ему, что это ради его же блага. Не хочу рассказывать о походе в стрип-клуб. О том, что Матео меня преследует, и о записках Ариэллы. Все зашло слишком далеко. Матео у меня на хвосте, Ариэлле запрещают со мной общаться, Трейси взяла отпуск, не является в студию и не отвечает на мои звонки. В таких условиях наши с Джеком отношения представляют слишком большую угрозу для нас обоих. Нельзя допустить, чтобы Чарльз узнал о романе прямо сейчас.

Поэтому я стараюсь наслаждаться моментом. Нашей последней встречей. Сижу на белой накрахмаленной простыне и гадаю, кто ее постирал и накрахмалил. Сколько парочек на ней трахались? Кто еще лежал на ней в обнимку и спал в неудобной позе, точь-в-точь как мы с Джеком?

Это наша последняя совместная ночь. А следующая станет первой. Первой совместной ночью, когда ничто и никто уже не смогут нас разлучить. Ни последнюю, ни первую ночи невозможно пережить заново. Поэтому я подмечаю все, каждую деталь. Его член и торс. Его движения. Как он стонет. Джек идеален во всем, и от этого только тяжелее.

Он кормит меня омлетом, а я ем и глотаю. Я люблю его. Люблю сильнее, чем когда мы впервые занялись сексом. Но в глубине души боюсь, что мне не удастся начать с ним новую жизнь.

Сейчас

Пятнадцатиметровая лодка жмется к нашей гигантской яхте, точно младшая сестренка. Едва ли ей под силу тягаться с такими могучими волнами. Впервые с тех пор, как мы отправились в наше «захватывающее приключение», Кики и Купер разочарованы. Они не скачут от радости, как раньше, когда Чарльз только сообщил им, что мы пересаживаемся. Глядя, как Кики прижимает рюкзачок к груди, я понимаю, что ее терзают те же чувства, что и меня. Страх, неуверенность, тревога о будущем. Как обычно, только я знаю, как поднять настроение моим детям. Шоколадом и зефиром во время бури, лимонадом после приступа гастрита, пластырем и поцелуем, если кто-то из них расцарапал коленку. Чарльз – холодный, равнодушный отец, который никогда их не целует и даже почти не замечает. Не строит с ними крепости, не играет в мяч. Разве что пробурчит: «Доброе утро, Купер» или «Как дела в школе, Кики?», пока листает смартфон.

Чарльз не в состоянии о них заботиться. У него нет родительского дара. Именно этим, как мне кажется, гордится большинство матерей. Дети связаны с нами незримой пуповиной, которая никогда не порвется, даже если нас разделяет полмира. Энергия, которую чувствуешь. Молчаливое понимание. Такие мужчины, такие отцы, как Чарльз, ревнуют к этой связи и вечно пытаются привязать детей к себе, заваливая их подарками, валяя дурака, откалывая шутки. Но Чарльз даже не попытался сформировать с ними связь, истинную связь, которая уже существует у Джека с моим будущим ребенком.