Отступник

От обитателя теплицы разило как с выгребной ямы. Заплывшее от пьянства лицо с надеждой глядело на меня и ожидало.

– Не пью! И другим не советую! – Ответил я и, обходя забулдыгу, направился к выходу.

– Ну и некроз тебе в печенку для большего здоровья! – Прокричал мне в след бродяга.

Можно было просто надавать этому балбесу по его опухшей от пьянства роже, показать где его место, как обнаглевшей шавке, возомнившей о себе невесть что. Да пусть дышит. На все воля Создателя, а я лишь слуга его! Каждый третий обитатель Пустоши вот такая вот конченая пьянь и рвань.

Злясь на себя и кипя как чайник на костре, я устало отворил дверь. В коридоре по-прежнему было тихо, но слуха едва коснулась музыка. Надрываясь струнами, звучала гитара, мелодия лилась и манила. Она словно ожив, рассказывала о чем-то. И мне безумно захотелось послушать, о чем же она. Не часто доводилось слушать музыку. Эта привычная для людей культура вымирала. Если бы, не вешающие радиостанции и музыканты, вроде «Банды четырех», да вот цыгане, наверное, пришлось бы простится с этим, раз и навсегда. Но музыка задушевно продолжала звучать. Сам того не осознавая, я пошел на звучание и остановился у слегка приоткрытой двери, как раз напротив моей спальни.

На мгновение музыка стихла и с той стороны двери донеслось:

– Заходи, монах, не межуйся!

Я послушался.

Перед столом на колченогом стуле восседал рослый цыган с широкими покатыми плечами, округлыми мышцами рук и просто бычьей шеей. Его скуластое лицо на половину было изуродовано пятном ожога, из-за чего неестественно контрастировала с этим месивом вторая половина лица, выражающая определенную красоту ее обладателя. Длинные смольные волосы были стянуты в хвостик на затылке красной ленточкой. На ушах висели серьги. От цыгана веяло силой и самоуверенностью. И если не заострять внимание на страшном ожоге, складывалось впечатление такого вальяжного красавчика, облаченного в куртку из кожи маниса со вшитыми на плечах пластинами панцирного волка, кожаные штаны и высокие ботинки со шнуровкой. На спине в широком чехле висел обрез. Два револьвера в вышитых бисером кобурах покоились на металлической столешнице, так сказать под рукой. На бычьей шее висел мешочек, именуемый кочевниками кохаром. В руках он держал семиструнную гитару, кажущуюся в огромных лапах цыгана просто хрупкой игрушкой.

– Падай где удобно. Меня Гожо зовут. А для друзей просто Красавчик! А, на это не обращай внимания. – При этих словах он указал на изуродованную половину лица. – Не из-за этого меня Красавчиком прозвали. Просто так мамка с папкой решили: Гожо на языке моих предков так и значит – красавчик. Тьфу ты! Кара минжа! Пить будешь?

Я прошел по комнате и сел напротив цыгана. На столе разместился пузатый кувшин с ароматным вином и тарелка с немудреной снедью. Цыган взглянул на меня, прищурив покрытое сотней маленьких рытвин и белесых волокон веко своей страшной половины, словно оценивая меня на взгляд.

– Наливай. Меня Туллом братья-монахи окрестили. – Протянул я, чувствуя на себе тяжесть зеленых в крапинку с черненькими точечками глаз. Гожо, особо не церемонясь, наполнил алюминиевую кружку до краев, пододвинул ко мне. Так же он поступил и со своей кружкой.

– Я как барон красивых слов говорить не умею. Да и нет места пустым словам в этом загаженном мире. – Лихо опрокинув содержимое мятой кружки и влив в себя все до последней капельки, Гожо, даже не скривился, хотя, в принципе, винцо было ядреным. Я последовал его примеру и отпил с половину, на большее сил не хватило. Обтерев тыльной стороной ладони тоненькие губы, здоровяк, вдохнув полной грудью, продолжил:

– Я вот удивился, когда тебя среди кучи трупов живым отыскал. Мы же вообще думали поживиться, так сказать, на халяву. Ну, сам понимаешь: не мы такие, жизнь такая! А поживится там, было чем, вон, на свои моторы столько железок подсобрал, катран не горюй! Сначала хотел бросить, думаю, падальщики свое дело сделают. Зачем мне лишние хлопоты? Потом сам себе говорю: Гожо, ты что? Это же человек, как ты его бросишь, он же жив еще! И тут, ты знаешь, я сам себе противен стал. Что мы, как скоты последние, совсем личину людскую потеряли. В тот момент вспомнил я мать-старушку, отца, сестренку Лейлу, пожары в нищенских кварталах Москвы, дым, обгорелые трупы. Я тогда не успел их спасти. Сам видишь, навсегда память об этой беде на моем лице осталась. – На глаза сильного мужчины навернулись слезы, нижняя губа дрожала, а Гожо говорил и говорил:

– Никогда себя не прощу! Говорила мне мама, не лезь ты сынок в дела воровские, а я все старался, на Ферзя пахал. Видно разгневал Создателя. Твари из замка Омега все сожгли, огнеметами целые улицы выжигали, пока хозяева кварталов на поклон к Топливным королям не пошли. Только не было в том толку, родителей и маленькую сестренку уже не вернуть… В память о них я и решил тебя спасти, так сказать, жизнь тебе подарить. Живи, монах, и не забывай другим помогать, уж так велит нам Создатель!

В том, что так велел нам Создатель, я не сомневался. В свое время я так же, через муки, пришел к этому. Гожо по своим убеждениям был схож со мной и это радовало. Сам того не замечая, я разделался с вином и прильнул спиной к прохладной стене. Выплеснув терзавшие душу мысли, цыган взялся за гитару и ударил по струнам. Мелодия нарушила тишину, заполняя пространство комнаты величественными звуками. Почему-то по-настоящему было спокойно и как-то по-домашнему уютно. Как когда-то в доме фермерши Айвы, после бесконечных испытаний и жизненных потрясений, я обрел покой и благоденствие. Цыган запел, а я от умиления прикрыл глаза.

Ехал я, ехал долгими дорогами, По пустыням вымерших земель. Я встречал развалины и града – призраки, великой Пустоши моей. Ай, цыгане, ай, ребята. Табор ваш, откуда путь держал? По дорогам да по трактам, много он ночей не спал? Воют в темноте панцирные волки! В холмовейниках ползуны не спят! Все вокруг покрыто пятнами некроза. Как уж тут прожить ребята нам? Ай, цыгане, ай, ребята. Прежде была у меня семья, Большая, добрая, да убили её Чёрные Легионы… и теперь один остался я… Идите вы со мною, цыгане всего мира, открыты цыганские дороги! Ай, цыгане, ай, ребята. Не погибнем мы в некрозе! Когда в комнату вошли старик и девчонка, я не знаю. Песня будто перенесла меня в другое место, там были повозки, цыгане, отряды солдат из замка Омега с огнеметами наперевес, огонь, смерть и несломленный, сильный дух. Дух веры и борьбы. Веры в светлое будущее и борьбы с врагом и сложившимися устоями. Сплоченность и непоколебимость. По одной щеке Гожо текла слеза, по второй слеза заблудилась в складках обгоревшей кожи, поблескивая в неглубоких рытвинах.

– Вижу, вы не только спелись, но и спились. Заканчивай, сынок, с вином, нас ждут дела. Да и время нынче играет против нас. Мы меняем курс, придется двигать к Рязани! Там у меня встреча с важными людьми. Ворон весточку принес. – Обратился старец к здоровяку.

– А Гожо, уважаемый Годявир, всегда на ногах стоит. И в полной, так сказать, боевой готовности. Ик… – Пролепетал здоровяк, заметно охмелев. Наверное, он всю ночь у пузатого кувшина провел.

– А как же Мост? – Нашелся я.

– Как и обещал, мой друг, я помогу тебе! Вы с Гожо отправитесь туда на наших «пустынных мустангах», они быстры как ветер и проходимы, тем более что Магарыч, закончил с их починкой. Так что, помогу. К тому же я отправил весточку с почтовым вороном на Мост, там у меня свой человечек имеется, пока то да се, он все выяснит и встретит вас со всей нужной информацией. Спасешь ты свою девчонку, это я тебе обещаю.

– Не знаю даже как вас отблагодарить, достопочтенный барон! – Преклонив голову и положив руку на грудь, сказал я.

– Отблагодаришь, монах, уж поверь, всему свое время. Не забывай про наш разговор. Возможно, что скоро мы к нему вернемся, пока же вам надо собираться в путь. – Проговорил старый барон, упираясь на свою трость, вышел прочь. За ним, так и не проронив ни слова, выскочила темноволосая девица, лишь на прощание одарив красивой улыбкой.

– Вот оно как! Видишь, монах? Только вздумается посидеть, расслабиться, накатить некоторое количество стопочек огненной воды, как нарисуется Годявир и изгадит всю малину. Ну что же, спасать девчонку? Это хорошо! На все воля Создателя.

Комната Гожо оказалась на проверку не такой простой, в стене имелась небольшая ниша, в которую был замурован объёмистый сейф, забитый под завязку всевозможным оружием и боеприпасами.

– Выбирай, монах, что твоей душе угодно. Все это оружие лично проверял и пристреливал, так что надежно, как за моей широкой спиной. Давай!

Мне сразу приглянулся «помповый» дробовик, как прозвал его цыган. К нему я прихватил патронташ. Взял пару длинноствольных «кольтов». Для пущей уверенности, за пояс широкого цыганского ремня отправился маузер и несколько магазинов к нему. В пустые ножны на перевязи уместились боевые ножи: острые клинки обоих обоюдно заточены, снизу за гладкой заточкой имелась серрейторная заточка, а на пяте каждого из клинков красовалось выбитое клеймо. Умелая, я скажу вам, работа. Не обошлось без пары-тройки гранат. Мало ли какая силушка притаилась за воротами Моста. Ну а вместо любимой сабли и дорогих топориков, пришлось взять два неестественно огромных ножа-мачете. В общем, повозившись некоторое время со всем этим арсеналом, я был в полной боевой готовности.