Озабоченный

– С-л-о-в-а-а, - протянула и повторила снова наподобие заклинания. – С-л-о-в-а-а… важно всё. Положение звёзд, фаза луны, время суток, точный час, материал, ингредиенты – всё важно. Слова в том числе. Вот ты давеча записки мои пытался расшифровывать, так брось, ни к чему это. Всё уже здесь, - ведьма постучала по голове, — значит, в тебе. Мои заклятья, привороты, порчи – всё, что составляла когда-то, там сидит. Пергамент тоже назубок знаю, так же как и книгу, которая и есть самое важное. Это словарь и азбука с грамматикой древнейшего языка, давно умершего. Так и называется: мёртвый язык или язык мёртвых – перевод иероглифической древнеегипетской Книги Мёртвых до пирамидных времён. При переводе пользовались письменностью того периода, первых веков новой эры, Европа. Я учила книгу пятнадцать лет под руководством наставницы, каждую буковку, каждый звук, каждый оборот, принципы построения фраз… пытка была похлеще, чем от липких волос, поверь мне. Наставница мне гортань три раза ломала без обезболивания, песок изо рта не вынимался… пока не стал выходить чистый звук и слова. Слова истинные, от сотворения земли-матери, они основа. Остальное так, вариации.

Ведьма замолчала. Закрыла провалы глаз, раскинула руки и закружилась, явно вальсируя. Заговорила, не прекращая танец.

– Когда я читала наговор, то в голове у меня звучал мёртвый язык, перед взором бежали строчки составленного заклинания, а вслух произносила иное, схожее по ритму. Для крупных чародейств отдавала должное воде, земле или иному женскому началу; для мелких же и того не надо. Стук-постук, кот-Баюн из простеньких, пишутся одинаково и на мёртвом языке звучат схоже; а вот по-русски… как изгалишся, то и случится. Понял? – и ведьма остановилась.

Я промолчал, укладывая сведения по полочкам.

– Впрочем, не важно. Мои знания и так с тобой, просто научись добывать. Доверяй интуиции и всё пойдёт как надо. Но! Ты не женщина, поэтому есть нюансы, объяснению не поддающиеся и мне не ведомые. Например, накопитель. Мои побрякушки тебе не подойдут, можешь их выбросить.

– Это какие? – я заинтересовано встрепенулся.

– Которые с тела снял. Остальное – простая ювелирка. Продавай, дари, поступай как знаешь. Так вот, чтобы накопитель и другие личные талисманы работали, на теле должен быть рисунок, смотри какой.

Ведьма повернулась ко мне спиной и сарафан с вышивкой исчез. От лопаток до поясницы простёрлась чёткая татуировка, отдалённо напоминающая многолучевую звезду.

– Не раздевал меня, поди, постеснялся, хи-хи.

– Да у меня коленки тряслись, какое раздевание! – пробормотал я, внимательно изучая… пришёл я к выводу, что цветок.

— Это цветок папоротника, - пояснила ведьма. – Да не смейся ты, без тебя образованная. Название, разумеется, фигуральное, обозначает оно астрологическую розу судьбы. Каждый лучик указывает на положение планеты в момент моего рождения, так что подобное составить раз плюнуть, дерзай. Запомни значки светил, они для тебя внове. Только выпытай у матери точное время родов и лезь в интернет, он на подобную чушь богатый. Сам разбирайся, будь внимательней. Ищи сайты понадёжней… впрочем, сам знаешь, не маленький… тебе пора, твоя мать ключ в замок вставляет.

Я встрепенулся и вылетел из транса со скоростью ракеты, забыв, что хотел поинтересоваться у старухи, что содержит вторая шкатулка, с каким она сюрпризом.

Глава 9

Мощные амулеты с Катришки срывать, помня совет ведьмы, не стал. Банально внушил никогда меня по попе не шлёпать, даже одной рукой, велел еженедельно напоминать мне про обновление гипноза и ввёл для сестры такие же установки, как для Любы, безусловный приказ и желание «ну, пожалуйста». В отместку, так сказать, за унижение. Появилась яркая мысль отхлестать сестру ремнём по голой заднице до кровавых полос, чтобы визжала как резанная, чтобы о пощаде молила, а мне сладко… с ужасом, со вставшими дыбом волосами, отогнал её. Меняюсь я. Меняюсь не в лучшую сторону. Или зря паникую?

Катришка проснулась, оглядела обстановку и удивлённо спросила у меня, сидящего за компьютерным столом:

– Я что, у тебя уснула? – и сразу, лихорадочно ощупав себя, поняв, что лежит голая, вспомнив всё, что случилось, с круглыми от ужаса глазами полностью зарылась под одеяло и тихо завыла. – А-а-а… что я наделала… - следом раздался плач.

– Пореви, - поддержал я, - легче станет. Может, поймёшь, что не надо как ворона блестяшки с чужого стола подбирать.

В ответ – рёв. Спустя несколько минут, сквозь всхлипы.

– Я не хотела… прости меня, Петенька… я… я… я не хоте-е-л-а-а…

Мама суетилась на кухне, стучала посудой. Зайти в мою комнату у неё желания не возникнет и лишних вопросов не задаст. Я превратился в паука, засевшего в норке, раскинувшего сеть по всей квартире и тайно дёргающего за ниточки. Положение меня устраивало. И тем более было обидно за то, что младшая сестрёнка, которую я в бараний рог могу скрутить, отхлестала меня, как беспомощного котёнка. Но прощаю. Люблю, наверное. И маму тоже. Я в принципе добрый, как тот слон в посудной лавке.

– Успокаивайся, давай. Иди вон, маме помоги. Продрыхла весь день, ведьма недоделанная.

От слова «ведьма» рёв усилился. Потом, подуспокоившись, пожаловалась.

– Да не ведьма я, это всё они, волосы… а откуда они у тебя? – и замерла, разом прекратив плакать.

– От верблюда, - усмехнулся я. – Любопытной Варваре на базаре что сделали?

Из-под покрывала вылезло заплаканное, раскрасневшееся, но симпатичное личико и посмотрело на меня подозрительным и в то же время безмерно виновным взором.

– Нет, ну серьёзно, Петь. Это же настоящее колдовство. Вчера ночью я встала в туалет. Ничего не подозревая прохожу мимо твоей комнаты и на полном автомате дёргаю дверь. Она открывается. Теперь-то я знаю, что это волосы меня поманили, а тогда не задумывалась.
– Говорила и потихоньку принимала сидячее положение, кутаясь в покрывало.
– Вхожу. Тебя нет. Ты по делам своим каким-то взрослым слинял, а в окно свет уличный. Машина едет, а фары по стенам бегут. Прыгают, скачут и вдруг хлоп, шкатулку выхватывают. И так мне захотелось открыть её, что аж зубы сжались и слюна потекла. Терпеть невозможно. Как в жару перед мороженным, не устоять. Как подошла, как открыла, как на руки натянула, помню смутно, словно во сне это было. О туалете и думать забыла, а направилась прямиком в кровать – лечь захотелось жуть как. А когда глаза закрылись… - Катришка машинально поправляла волосы, глядя не меня смущённо и в то же время с подозрением, выискивая насмешку. Я был сама серьёзность.

– Я верю тебе, Катриша. Я же гипнотизёром-экстрасенсом стал, сны видел, твоему ни чета. Смелее, смеяться точно не буду, - подгонять девчушку с помощью ну, пожалуйста, почему-то не хотелось.

– Да там, понимаешь… я не верю во всякую такую муть, даже в церкви ни разу не была, а там вдруг женщина вся такая в тунике античной является и говорит, что она, мол, богиня любви Афродита. Говорит, её локоны, мол, меня выбрали. Рассказала что да как, предупредила, как бы извиняясь, чтобы осторожней была, что волосы в смоле якобы случайно измазаны были и липкими стали, мучение и наслаждение острое несут. Я точно не помню, Петь, но суть в этом. Для любви браслетики, чтобы любимого… или любимую – они там, в древности, комплексами, походу, не страдали, - неутомимым сделать и сердце его для правды открыть. Где-то так… ну как я могла поверить?! А ты как раз кверху задом дрых… простил? – перешла резко и делано всхлипнула. Девчонка практически успокоилась, а мне её почему-то жалко стало. Причём сейчас, а не до рассказа, когда ревела.

– Ладно, проехали. Иди лучше матери помоги, жрать охота.

Катришка довольно откинулась на подушку и потянулась.

– Целый день проспала, блин! Что ночью делать? И это, Петь… пусть в секрете всё останется, ага?

– Разумеется! Или, думаешь, на каждом углу буду трещать, как целый час раком стоял, как последний пи…р, сойти не мог, а сестра мне…

– Стой! Молчи, Петь, ну не напоминай, а то опять разревусь… знаешь, как стыдно… и за себя тоже. Ну, что я сама, при тебе… ну, ты понял.