Память Древних

— Нет, я взаправду.

— Дан… Или ты хочешь, чтобы я звал тебя Теганой?

Данан бросила молниеносный взгляд:

— Я же вроде не говорила тебе?

— Слышал в лагере твоего брата, — ответил эльф. — Так о чем думаешь? — спросил просто, не получив разрешения на «Тегану».

— Как бы сделать заказ Эйтианским гадюкам. Что для этого нужно?

— Эм… Ненависть? — шутливо предположил он, перебирая её волосы. — Пара ложек. И золота от десяти сотен.

— Если у меня все это есть, что мне сделать, чтобы нанять кого-то вроде тебя? — сосредоточенно продолжала чародейка.

Жал поцеловал женщину в темечко и, скосив взгляд, спросил:

— Тебя что, Дей допек?

Данан рассмеялась, прижимаясь щекой у мужской груди. Потом посерьезнела и спросила: так все-таки? Тальвес немного погрустнел:

— Тебе нужно письменное обращение и контракт.

— Так официально? — изумилась Данан, приподнявшись над одеялами.

— А то, — с серьезной миной качнул головой Жал. — Если бы не строгие рамки и внутренняя прозрачность заключенных сделок, мы были бы обычными разбойниками, и никто бы не обращался к нам за работой. Видишь ли, в чем дело, Данан, — разоткровенничался Жал. — Честность подкупает. Да и в самом деле является хорошей чертой.

Данан припомнилось, как недавно Жал требовал от неё честности относительно намерений Диармайда. Что ж, пожалуй, этому уставному правилу эйтианец в самом деле следовал. Взять хотя бы его «честную» клятву верности ей — она еще жива!

— Честность — не липовая, а взаправдашняя — гарантирует, что с тобой можно иметь дело. Честных дельцов все любят и хвалят, к ним возвращаются. А уже второе дело, чем именно торгует делец — бусами и тряпками или искусством отнимать жизнь. Даже у самых охраняемых лиц. Поэтому контракт — обязателен.

— И все они где-то хранятся, верно? — чародейка оперлась на локоть и нависла над мужчиной.

Её намеки были очевидны, и Жал запрокинул голову.

— Ты хочешь, чтобы я убил себя сам?

— Неужели выкрасть один контракт невыполнимо для тебя?

— Данан, — протянул Жал, — это слишком очевидно. Я на провокации не ведусь. Особенно такие.

— А что если мне в самом деле нужен тот контракт, который Гадюки заключили с Молдвиннами?

— Зачем? — оглянулся он на неё.

— Это будет доказательством, что Диармайд не узурпирует трон. Мы сможем обвинить Молдвиннов и их подручных в убийстве короля Драммонда.

Жал разочаровал её трезвостью:

— В моем контракте не было ни слова ни про Молдвиннов, ни про Драммонда. Запрос — я напомню тебе — отправил некто Продий Девирн, и по запросу я должен был убить только Редгара Тыщу Битв со всеми прихвостнями.

Данан, развернувшись рывком, уселась сверху, заставляя Тальвеса смотреть себе в лицо. Правда, мужской взгляд по началу пару раз сполз на грудь, но потом эльф взял себя в руки.

— И все-таки это заткнет всех, кто будет не согласен с тем, что Диармайд…

Жал вздохнул: Неумолимый, он ведь привел её сюда отнюдь не для этих разговоров!

— Слушай, Данан! Если Дей в самом деле кузен прошлого короля, любое несогласие с ним будет считаться изменой — то есть поводом для устранения. Или дело в том, что это не Дей, а я тебе надоел, и ты не знаешь, как выставить меня вон поделикатней?

Данан остолбенела:

— Тальвес…

— Или боишься, что вы пылу сражения я все-таки выполню свою часть контракта, напав на тебя со спины?

— Тальв…

— Или же просто считаешь меня дураком, приводя в пример какие-то идиотские доводы про законность правления Диармайда? Какое тебе вообще до этого дело? Разве Темный архонт не мучает так, что кроме него ты ни о чем не можешь думать?

— Так я ни о чем другом и не думаю, — уставилась чародейка на эльфа.

— А может, — продолжил эльф, не слушая ответы женщины, — ты считаешь меня трусом? И просто хочешь, чтобы я сбежал? Даешь последний шанс — удрать, пока есть возможность? — Жал оттолкнулся рукой от пола и выровнялся сидя, так что его обнаженная грудь коснулась груди чародейки. Но эльфа это не волновало. Он поднял лицо женщины за подбородок, заставляя смотреть прямо. И, к его внутреннему довольству, чародейка не отводила глаза. — В чем дело, Данан?

Она колебалась, молча, словно ожидая, что Жал сам прочтет в её лице что-нибудь, что поможет им обоим. И эльф не подвел. Он обхватил голову женщину руками и спросил:

— Ты рассказала не все, верно? Тальвада поделилась чем-то еще?

Данан качнула головой:

— Не то, чтобы поделилась. Просто в беседе мы поняли кое-что важное. Я не стала говорить при остальных. Борво может испугаться, а Дей и вовсе впадет в истерику.

— Говори, — приказал Тальвес, прерывая поток невнятных оправданий.

Данан рассказала — об опасности со стороны самих Смотрителей Пустоты. Жал, слушая, не выглядел удивленным. Скорее, заинтересованным и… хитрым.

— Эти выводы напрашивались сами собой после подземелий. Особенно, когда ты одела ордовирный браслет. Но сейчас слишком рано тревожиться о правлении Дея. Данан, — протянул Тальвес с болью в голосе и коснулся рукой — нежно, как ни одной другой женщины в последний век — губ, щеки, виска, мелких морщинок в уголках светящихся глаз. Он просил поверить ему хотя бы раз, хотя бы сейчас. И Данан не удержалась: закрыла глаза, выдыхая горячий воздух на эльфийские губы.

— Я бы хотела рыдать на твоей груди, Тальвес, — тихо призналась она. — Снова. И снова, — не постеснялась она собственной слабости, — из жалости к себе.

— Я здесь, как и моя грудь, — с готовностью предложил эльф, пропустив пальцы сквозь женские волосы.

Данан качнула головой:

— Я не остановлюсь, так что лучше не начинать. — Чародейка, шмыгнув, подняла взгляд на мужчину. — Мы можем остаться здесь подольше?

— Мы могли бы переждать здесь всю Пагубу, попроси ты об этом, — ответил Жал и, увлекаясь лаской, закрыл от удовольствия глаза.

* * *

Они вернулись из святилища намного позже, чем все ждали. Стенн и Борво тут же взялись подкалывать: ого-го, сколько времени! А его меч не треснул от такой длительной полировки? И точильный камень Данан не стерся? Или она припасла какое-нибудь чудотворное зелье большое мужицкой силищи для таких случаев?

Для Тальвеса эти шутки были затерты до дыр. Для Данан — не очень-то и смешные. Но заразительный хохот товарищей и Тальвады передавался и остальным, так что настрой за ужином установился почти дружеский. Даже Фирин усмехнулся — коротко, будто бы ненароком, будто бы сам не понял как, и вообще не он. Хольфстенн оценил и это: