Парк 300

– Рассказывай мне тоже, сказочник. Чего ты там мог этакого найти?
– Кинг иронизировал.

– Об этом потом. Просто сделай для меня кое-что. Важно, просто сдуреть насколько. Ролло, подними весь свой отряд, всех своих подчиненных, нарой мне из архивов материал о взрыве в "Нигме". Все данные шли мне на мыло, не переживай, потом всё удалю. Ещё. Личное дело Владлены Райх...

– Это которая за взятки в Парк загремела?
– перебил его Ролло.

– Да, чёрт возьми! Она. Личное дело Михаила Андо, учёного того института. Узнай кто такой Норо, то есть чем он занимался, какие обязанности в "Нигме" выполнял. Дай мне всё! От официальной информации до слухов и сплетен, которые насобирали ребята из АФБ. Мне необходимо знать совершенно всё!

– Парень, тормози, - тон Ролло сменился с приветливого на суровый, даже грозный, - мне порой кажется, что ты забываешься, кто ты и кто твоё непосредственное начальство. Напоминаю, я - твой координатор, чьи приказы ты обязан выполнять, да к тому же беспрекословно. Так что слушай сюда и внимай...

– Заткнись, Кинг!
– на сей раз перебил Гера, обозлившись на тон своего коллеги, - и слушай. Я бы мог приехать к тебе, растолковать всё на пальцах, чтобы ты понял. Но времени нет. Совсем! Ты видишь, что творится в мире? Всё не просто так. В Парке тоже назревает что-то серьёзное, наглое и крайне неприятное. Я действительно раскопал бомбу, причём не ядерную даже, а что-то помощней. Поэтому очень прошу тебя, дорогой друг, просто поверь мне, просто сделай всё, что я прошу и как можно быстрее. Если я не прав и твоя репутация пострадает, я напишу рапорт. Ну а пока что доверься мне, ладно?

– Идиотизм, - в трубке молчали, но Гере показалось, что он слышит напряжённую работу мозга напарника, - чёрт с тобой. Часик подождёшь?

– Не вопрос. Информацию шли по мере поступления. Спасибо и отбой.

Герман посидел полминуты без движения, смотрел в окно на пролетающие мимо пейзажи весеннего города. Никогда прежде ему не казалось, что его город на самом деле очень красив и удивителен. Герман набрал ещё один номер. Сначала никто не отвечал. Трубку сняли с третьего раза. Связь была не важная, но разговор всё равно состоялся.

– Пап, привет. Ты где сейчас?

– А-а, Герман. Лечу из Токио чартерным рейсом. Отозвали срочно. Япония нам больше не союзник, так то. М-д-а.

– Война. Да. Как дела обстоят?

– Ты ж военный человек и не знаешь, с кем воюешь?
– Валерий Прилуцкий горько посмеялся, затем продолжил, - Иран грызётся с Ираком. Китай, Индия помогают Тегерану, США, Япония на стороне Багдада. "Объединенка" наша не смогла отмолчаться и выступила на стороне Ирана. Ну, стало быть, Америка и иже с ними наши номинальные враги. Так себе ситуация, скажу я тебе.

– Попахивает третьей мировой.

– Я бы сказал общечеловеческой. Фактически она уже началась. Но я искренне надеюсь, что эта война станет самой короткой в истории.

– Сам-то ты как, отец?

– Всё хорошо. Не беспокойся за меня. Лучше за своим носом следи как надо, чтоб не оттяпал никто, - Валерий Прилуцкий говорил поучительно-назидательным тоном, но Герман понимал, что на самом деле хочет сказать отец, точнее как он это хочет сказать, но из-за поддержания родительского авторитета не может.

– Как прилетишь, передай маме привет.

– Позвонил бы ей сам.

– Нет. Она попросит сказать что-нибудь хорошее, а молчать или обманывать я не хочу.

– Понимаю, понимаю. Передам, не сложно. Всё, зона турбулентности. Бывай.

Герман сразу же сделал последний очень короткий звонок. Ответил сослуживец, с которым они подружились на Далвазе, когда воевали там, истребляя боевиков.

– Данила Кречет на связи!
– радостно отозвался весельчак Кречет.

– Опять смолишь, что ли там?

– Ага. На кордон поставили. Скукотища. Чего звонишь? Тут шмон такой недавно был из-за препаратов тех, ну, помнишь. Ходили важные дядьки, заставляли даже баки с керосином выворачивать, дурьё. Ну их, падлы, новый камуфляж только засрал.

– Свяжись с Костей. Ты, кстати, на каком кордоне?

– Первый. Жуть как зевается тута. Зачем Костику то звонить? У него сегодня выходной вроде. Хотя с этой мобилизацией хрен поймешь, у кого что. Но нас пока не трогают, это трендец как меня радует.

– Вот именно, что пока. Скажи Косте, есть работа. Выгоняй "харлеи". Чувствую, придётся сегодня ночью в Парке попотеть.

– Заварушка что ль какая? Опять эти псины в конурах ничего поделать не могут? Дозорные, ёшкин-матрёшкин.

– Да, типа того. В общем, меняйся с кем-нибудь на кордоне, вызванивай Костика и ждите меня в ангаре. Можешь считать это приказом, - довольно мягко, но официозно заявил Герман.

– Так точно, товарищ капитан! Будет сделано!
– они оба посмеялись в трубку, - всё понял, Герыч. Пошёл меняться.

Герман чуть было не позвонил своей новой рыжей подружке, но решил, что для одной поездки на такси разговоров достаточно. Тем более они уже подъезжали к его дому. Над головой прогремел очередной "сабвэй". Погода обещала солнечный, тёплый, весенний денек, в который лучше всего погулять где-нибудь в городском садике, покормить уток, целоваться с возлюбленной. Герман попробовал вспомнить, когда последний раз выбирался на природу в свой выходной, но ничего не вышло. Чаще всего он спал до обеда. Затем ходил в супермаркет, набирал пива или виски, незатейливой еды, заходил в ретро кинопрокат и специально брал самую старую, потрепанную коробку из-под кассеты. В таких фильмах был смешной, забавный одноголосый перевод, который нравился Герману. Бывало, что под самый вечер он выходил на улицу, гулял пару часов в одиночестве по городским переулкам, наблюдал за жизнью, кипящей в мегаполисе, а когда приближалась ночь, заходил в популярный ночной клуб и танцевал там до тех пор, пока не познакомиться с какой-нибудь симпатичной глупышкой, с которой проведет остаток ночи.

***

Кастор Лэнг прицелился наверняка, так, чтобы одним единственным выстрелом умертвить свою жертву. Где-то глубоко в остатках чего-то, чем была в младенческом возрасте его душа, Кастору было жаль Аллу. Впрочем, жалость - это слишком сильное и одновременно чуждое слово для такого существа, как младший Лэнг. Жалость он испытал один раз. Этот знаменательный случай произошёл на автовокзале, когда он ждал своего автобусного рейса. Лэнг пил кофе в буфете, заедая его сэндвичем. Людей было не много, многие ждали своих автобусов на улице, греясь под жарким солнцем. Духота и противная вонь из общественного туалета, который располагался рядом с буфетом, бесили Кастора, поднимая ему все нервы. С детства он рос психованным, неуравновешенным мальчиком, за которым требовался постоянный психотерапевтический контроль. Его не взяли в армию (хотя он в какое-то время очень желал этого), потому что не прошёл психотесты. Диагноз Лэнгу вынесли самый простой - шизофрения и психоз. Получив справку и отказ комиссариата, он обозлился на весь мир и примкнул к банде брата. И вот он сидел на вокзале, доел сэндвич, сходил и купил себе второй. В буфет зашёл старый бомж. На нём висели грязные, порванные лохмотья. От него разило, как от загородной мусорной свалки. Он сел на стульчик и молча смотрел по сторонам преданными голубыми и жалостливыми глазами. Он не притворялся, просто слишком сильно получил от жизни по своей голове, что другого выражения лица просто не имел в наличии. Кастор смотрел на него, внимательно изучал измученные черты лица, цвет глаза, обветрившиеся губы. Лэнг понимал, что ему жалко этого бедолагу, жалко так сильно, насколько может жалеть человек другого незнакомого ему человека. Эта всепроникающая, всепоглощающая жалость очень злила Кастора, она давила на него невидимым, странным грузом потерянной совести. Он встал с места, подошёл к бомжу и ткнул ему только что купленный сэндвич. Постарался быстрее уйти, чтобы не видеть этих преданных, благодарных глаз. Но рука бездомного схватила Кастора за куртку.

– Бог пусть хранит тебя, сына. Добрых людей в мире нашем совсем не осталось.

Эти слова, прошептанные сквозь густую сальную бороду, произвели эффект разорвавшегося снаряда. Глазища Лэнга вспыхнули пламенем ненависти, когда он увидел жалкую мину бомжа. В такие минуты гнева младший Лэнг терял контроль. Он молотил бедолагу ногами и руками, разбил ему голову железным стулом, бросил в стекло, которое жалостливо треснуло. Лэнг остервенело убивал старика, пока тот не испустил дух. Никто из сотрудников вокзала и людей, ожидавших свой рейс, не вмешался. Все смотрели, открыв рты, кто-то причитал, но ни один не посмел влезть в это кошмарное издевательство, которое учинил Лэнг, никто не рискнул предотвратить убийство, за которое Кастор Лэнг отсидел несколько лет в тюрьме. С тех самых пор он забыл, что это за дикость такая - кого-то жалеть.