Паук у моря

— Эй там, чего уставились? Тут вам не театр! На причал, живо! — рявкнул Верн солдатам. — Грузить аккуратно, морячкам не доверять. Им на нашу провизию плевать, разве что исподтишка растащить и сожрать словчатся.

Солдаты без особого энтузиазма спрыгивали с борта.

— Стоп! Строиться! — заорал не понявший внезапного нюанса Верн. — Почему вас только восемь? Где остальные?

— Сколько было в команде, все здесь. Вон еще господин фельдфебель, он у вас на особом положении, — указал капрал с рубленым, криво зажившим ухом.

Верн переглянулся с Вольцем. Пехотно-копейный полувзвод — это шестнадцать человек. Здесь ровно половина, если не считать глядящего с палубы долговязого фельдфебеля.

— Я в штаб. Разберусь, — кратко сказал Вольц. — Кажется, они там окончательно спятили.

Он ушел, Верн приказал младшим чинам приступать к погрузке, а сам поднялся на палубу.

— Фельдфебель, вы у нас действительно на особом положении?

Долговязый фельдфебель со знаками сапера на кирасе, вытянулся:

— Простите, господин, э-э, обер-фенрих. Я не знаю, как быть. Мне приказано безотлучно находиться при господине Немме. Если дословно: «подтирать жопу, вытирать нос, смотреть, чтоб не оступился с борта, быть нежнее кормилицы в Киндерпалац. И чтоб с ним ничего не случилось. Или под суд пойдешь, говнюк длинный». Прошу прощения, вот точно так и приказали. И сказали, что вас предупредят.

— И где этот господин Немме? — поинтересовался не очень понявший Верн.

— Вот! — фельдфебель с готовностью указал на тряпье у себя под ногами.

Верн древком пи-лума приподнял нечто, оказавшееся замусоленным плащом. Под ним свернулся тщедушный человек: зверски мятый камзол, разбитые и потрескавшиеся высокие сапоги, нестиранная сорочка. Рыжеволос, с проклюнувшейся на макушке плешью.

— Господин Немме — это из тех Немме, что дойчи? — неуверенно предположил Верн.

— Именно он. Дойч, важный, очень образованный человек, — заверил фельдфебель. — Ну, так говорят. Сейчас-то он не в форме. Поскольку огорчен. Он уезжать не очень хотел, порядком расчувствовался.

— Сильно расчувствовался? — уточнил Верн, разглядывая выразительного научного специалиста.

— При мне — ровно на бутылку «Короля Фридри», — с готовностью пояснил фельдфебель. — Принял легко, оно само шло, без излишеств закуски.

— Понятно. Сразу видно опытного ученого, — не без горечи констатировал обер-фенрих. — У него багаж есть? Или вся мудрость уже внутри плещется?

— Есть багаж, как же. Три корзины и сумка. Звякают.

— Видимо, кислоты и эликсиры, — кивнул Верн. — Как вас зовут, фельдфебель?

— Михель Цвай-Цвай, господин обер-фенрих.

— Вот что мы сделаем. Вы, фельдфебель, сейчас отодвинете господина дойча, куда укажет капитан этого корыта. Будете приглядывать и помогать погрузке. Иначе вашего подопечного могут затоптать. Вы явно опытный чин, так обеспечьте порядок и сохранность рук-ног господину ученому консультанту.

От штурвала с нескрываемым презрением и насмешкой смотрел корветтен-капитан Хинце. Чувство был взаимным — капитан «Тевтона» был ярко-выраженным байджини, курчавым, черно-седым, щетинистым и жутко крупноносым. Кровью — жалкое ахт-дойч, едва ли выше. Но два морских Креста «с чайками», явные личные заслуги перед Эстерштайном и напыщенность прирожденного адмирала. Впрочем, от корветтен-капитана до адмирала Ерстефлотте куда ближе, чем от обер-фенриха до генерал-маршала Ланцмахта. Но высокомерный корветтен-капитан все равно производил мерзкое впечатление. Как впрочем, и все его шестеро угрюмых матросов.

Вернулся Фетте с немногочисленными личными пожитками бывших курсантов, почти одновременно прибежал Вольц — красный от злости, лишь доходчиво махнул рукой. Через несколько минут «Тевтон» отвалил от причала. Провожающих не было, лишь часовой смотрел с крайнего пирса.

Да, так оно и свершилось. Отряд ждало море, сдери ему башку.

* * *

Море и Верн откровенно не сошлись характерами. С собственными рядовыми подчиненными отношения складывались немногим лучше. Солдаты обрастали щетиной, но разговорчивее не становились. «Да, господин обер-фенрих», «никак нет, господин обер-фенрих». Постоянные переглядывания за спиной командира отряда, нехорошая многозначительная угрюмость. Вольц прав — «после высадки нам будет весело».

Добавляло неприятностей раздельное питание моряков и пехотных пассажиров (последним приходилось жрать холодное, на крошечный камбуз их никто пускать не собирался) и вызывающая «крепкоградусная диета» господина ученого.

— Да когда он всосать-то успевает?! — с некоторой завистью допытывался Фетте.

Так называемый «ученый специалист» не просыхал. Иногда его видели в относительно вертикальном состоянии — мочащимся за борт. Но в остальное время — кучка похрапывающего и попердывающего мусора под плащом.

— Должен ли я применить власть и пресечь это безобразие? — поинтересовался Верн у друзей на второй день плаванья.

— Не имеешь права, — немедленно пояснил Вольц. — До вскрытия конверта с приказом господин Немме — лицо сугубо гражданское, свободное, армейской дисциплине не подлежащее. Он вольный пассажир высшего сословия, имеет право распоряжаться своей печенью, вонять, спать и пить. Теоретически ты можешь потребовать его покинуть расположение места дислокации действующего подразделения Ланцмахта. Но куда он тут денется? Разве что за борт. Данное решение было бы разумным, но заведомо входящим в противоречие с содержанием приказа, пусть и известного нам пока в самых общих чертах. Имеем определенный правовой казус, придется терпеть.

— Под себя он все же не гадит, — вставил Фетте. — Сразу видно, аристократ, чистейше-чистая кровь. Хотя и воняет как нечистая.

— Нас могут подслушать, — предупредил Вольц.

Еще как могли. Деться на корабле было некуда. В распоряжении господ фенрихов имелась каюта на баке, но она представляла собой трюмное помещение с двумя койками и единственным доступом воздуха — через верхний люк. Задраивать люк не рекомендовалось, разве что в случае шторма.

— Плывем, мучаемся, а в итоге потонем, перевернутые бесчувственными волнами стихии, — предрекал Фетте. — Нах гетанур Арбайт ист гут руен![2] Я героически погибну, спасая ящик «Черных сапог». А вас ждет откровенно бесславная смерть.

— Смотри, чтоб в спасении ящика тебя не опередил господин Немме, — ухмыльнулся Вольц. — Кажется, я догадываюсь, в какой науке он специалист. Он — спиртовед!

Пока погода на шторма и перевертывания не намекала — над морем часто сгущалась дымка, но ветер оставался ровным, относительно благоприятным, волнение слабым (но демонски изнуряющим лично обер-фенриха). «Тевтон» уже давно миновал Норд-бухту со знаменитым пограничным береговым фортом, двигался в трех-четырех километрах от берега — безлюдные склоны и крутые обрывы отчетливо просматривались в бинокль. Верн знал, что это безлюдье обманчиво: на земле вообще крайне мало мест, где, как возвышенно писалось в учебнике, «не ступал сапог истинно культурного человека». Везде люди бродят, просто уровень культуры тех «топтунов земли» немного различается.

Верн Халлт был офицером непобедимого Ланцмахта, но офицером по удивительному стечению обстоятельств отнюдь не забывшим, что в его жилах течет и кровь феаков. Может, они — феаки — некогда тоже были культурны — пусть и в несравнимой с дойчами степени — просто проиграли войну, и их культура накрепко забылась? Такое бывает, сдери ей, культуре, башку.

На шестой день волнение на море усилилось, ветер резко крепчал, на мачтах «Тевтона» убавили паруса. И Верну неожиданно стало легче.

— Это странно, — отметил побледневший Вольц. — Скажу больше — это возмутительно! Ты один собираешься тонуть с хорошим настроением. Весьма внезапный и хитроумный маневр.