Паутина

— Может, обсудим это в более приятном месте? — Джеймс уже подошел к оглушенному мужчине и успел связать его. — Как отсюда выйти?

Скорпиус поднял голову и указал на люк в потолке.

— Отсюда можно выйти, только если ты вошел сюда через люк… так что будем снова использовать Донга… Мерлин их знает, сколько их там еще… И как долго они будут ждать своего лохматого дружка… Поттер, тебе не кажется, что он твой поклонник? Прическа что-то уж очень мне кого-то напоминает…

— Малфой, ты можешь быть серьезным хотя бы сейчас? — огрызнулся Джеймс. — Мы, кстати, в каком-то подземелье, а наверху Мерлин знает сколько замечательных и добродушный зверюг нас поджидает…

— Не драматизируй, Поттер, — Скорпиус обнял Лили, словно давая понять, что он рядом и все позади. Девушка уже успокоилась, потому что он был рядом. Он все сделает, он спасет их. Как — это она узнает потом. — У нас есть одно преимущество — это мой дом и мои правила игры…

Лили изумленно воззрилась на слизеринца, но тот лишь подмигнул ей:

— Все, пора уходить. Донг, с тремя справишься?

— Да, сэр…

И уже через пару мгновений Лили оказалась на улице, в том самом парке, через который ее вели. Но тут же она охнула, падая на колени. Перед глазами стало темно от боли.

— Черт, Лили… — Скорпиус мгновенно подхватил ее на руки. Она чувствовала, как по рукам опять потекла горячая кровь. Наверное, из-за трансгрессии открылись раны. — Донг, сделай так, что бы с территории никто не мог уйти. Возьми других эльфов. Встретишь какую-нибудь собаку, волка или другой неопознанный объект — за хвост и мордой об землю, понял?

Лили чувствовала, что Скорпиус ее куда-то несет, бережно держа в руках. Чьи-то прохладные ладони — наверное, Джеймса — осторожно взяли ее запястья и положили ей на живот. Стало чуточку легче. Кружилась голова.

— Малфой, надо остановить кровь!

— В поместье, — бросил Скорпиус. И Лили поняла, что ее несут к тому огромному особняку, что она видела. Неужели это дом Скорпиуса? С этой пугающей мыслью она потеряла сознание.

Глава 3. Гарри Поттер

Был ли кто-нибудь когда-нибудь в темном тоннеле прошедших лет?

Когда идешь по нему день за днем и чувствуешь их дыхание. Их призрачные взгляды. Их немой укор.

День за днем, год за годом. Туннель. Дыхание. Боль. Вина.

Ты задыхаешься, тебе нечем дышать, ты буквально умираешь с каждым шагом, с каждой минутой. Но все равно идешь по туннелю из прошлого.

Из прошлых дней. Прошлых поступков. Прошлых ошибок. Прошлых чувств.

И ты слышишь их. Ты видишь их лица. Лица тех, кто остались там, в туннеле прошлого.

Их глаза не порицают, не дарят ни любви, ни ненависти.

Немой укор. Просто ты бы так смотрел на себя. Если бы был на их месте. Но как они смотрят? Никак. Просто смотрят.

Шаг — и отец, выигравший лишь мгновения для жизни любимого человека.

Шаг — и мама, вставшая между тобой и твоей смертью. Между смертью и миром. Потому что если бы она не умерла за тебя, то погибли бы сотни других. Она, мама, спасла мир. Не ты. Это ее рука держала твою палочку в тот момент, когда ты впервые осознанно убивал человека. Убивал во имя жизни. И во имя смерти. Смерти тех, кто уже не мог держать палочку.

Год за годом ты слышишь ее крик. И сам кричишь вместе с ней. Потому что тогда ты тоже кричал. Это память тела, память чувств. Ты кричал над ее телом. Год за годом, шаг за шагом.

Туннель уходит вглубь, петляя, сгущая сумрак и туман.

Шаг — и мертвый Квиррел. Он умер из-за тебя. Потому что ты и только ты был нужен убившему Квирелла. Ты. Не было бы тебя, он бы не умер, брошенный хозяином за ненадобностью. Твои руки все еще ощущают горящую кожу. Ты все еще слышишь тот крик в подземелье. И он присоединяется к крику мамы и твоему собственному крику.

Шаг — тонкий, едва проходимый туннель, в котором светятся глаза. Они были выколоты, но все равно светятся в темноте твоего туннеля. Ты сам убил его. Ты впервые отнял жизнь. Чтоб жить самому. Чтобы жила твоя Джинни. Чтобы она стала твоей. И ты жил, потому что мама умерла за тебя, Квиррел погиб из-за тебя, а ты убил ради себя. И ради твоей Джинни.

Мрак. Страх. Неизвестность. Это туннель твоей судьбы. День за днем, неделя за неделей. И здесь пусто, потому что ты подарил несколько лет жизни. Ты впервые дарил жизнь, но зачем? Ты не дал убить другим, не дал убить себе. Но разве это что-то изменило? Ты подарил не жизнь, а лишь ее продление. На какой-то миг. Ты подарил жизнь — и боль. Боль самому себе.

Шаг — и Седрик. Мальчик, вставший рядом с тобой и твоей смертью. Он погиб зря. Просто зря. Он никого не заслонил собой, никого не спас. Он просто оказался рядом с тобой. Рядом с тобой и твоей смертью. И он принял смерть, но свою. Бессмысленную, ненужную, не решавшую ничего в этой войне. И ты опять кричишь, надрываясь, именно из-за этой бессмысленности, этой жертвы твоего благородства, твоей глупости, твоей веры в справедливость. И твой крик становится надрывным, потому что он был по маме, умершей за тебя, из-за Квиррела, умершего из-за тебя, из-за Седрика, умершего рядом с тобой.

Как ты выжил, как ты продолжил карабкаться в этом туннеле? Зачем ты карабкался, царапался, цеплялся за жизнь? Чтобы день за днем идти в темноте, натыкаясь на стены, слыша дыхания, видя лица. Их становилось все больше. Ты даже не знал многих и не видел их смерти. Но знал — из-за тебя. Для тебя.

Шаг — и крестный. Ты подарил ему несколько мгновений жизни, чтобы он умер по твоей вине. Прямой и непростительной, выжигающей твое сердце вине. Он жил, чтобы быть рядом с тобой. Он жил для тебя. А умер по твоей вине. И его лицо ты не можешь видеть, потому что нет сил. Ты лишь задыхаешься от рыданий и крика — такого, что если бы Сириус мог тебя услышать, он бы вернулся. И горло разрывается от этого крика.

Если бы кто услышал тебя, то оглох бы, его сердце не выдержало бы этого. Но ты выдержал. Зачем? Чтобы идти дальше, разбивая в кровь руки, ноги, лицо, сердце, душу.

Какой терпеливый мастер выбивал для тебя этот бесконечный туннель? Чья бесчувственная рука проложила этот путь для тебя одного? Весь путь, который и сто человек бы не прошли так, как ты. Кто решил, что ты, и только ты, должен идти день за днем по этому туннелю, теряя почти все, обретая — и снова теряя? Кто решил, что туннель твоего ада должен быть таким длинным? Почему его не оборвали тогда, когда разорвалось, разлетелось вдребезги твое сердце?