Паутина
Шрифт:
— Н-ну… ужъ ты слишкомъ.
Симеонъ все такъ же холодно утвердилъ:
— Вырожденцы, поскребыши, безнадежники, глупцы. Я очень радъ, что они не женятся. Лучше прекратить родъ, чмъ плодить психопатовъ.
— Викторъ — не психопатъ, — заступился Вендль.
Но Симеонъ ему и Виктора не уступилъ.
— Такъ соціалистъ, революціонеръ, анархистъ, коммунистъ или — какъ ихъ тамъ еще? Его скоро повсятъ.
Лицо его пожелтло и приняло выраженіе угрюмой сосредоточенности. Вендль наблюдалъ его и думалъ, что, если когда-нибудь Виктора въ самомъ длъ станутъ вшать, и отъ Симеона зависть будетъ спасти, то врядъ ли онъ согласится хотя бы только ударить для того пальцемъ о палецъ. Симеонъ молча докурилъ папиросу и перешелъ черезъ комнату, чтобы аккуратно потушить ее въ той же пепельниц на письменномъ стол. Потомъ сталъ передъ Вендлемъ, заложилъ
— Я смотрю на себя, какъ на послдняго изъ Сарай-Бермятовыхъ.
— До женитьбы и собственныхъ дтей?
Симеонъ кивнулъ головою.
— Да, теперь я женюсь и хорошо женюсь.
— Доброе дло. Пора.
— Скажи лучше: поздненько.
— Гд же? Мы съ тобою однокурсники, a мн еще нтъ сорока.
Симеонъ горько усмхнулся.
— Хорошъ женихъ — въ сорокъ лтъ! Но что длать? Раньше я не имлъ права. Я никогда не могъ вообразить ее — въ бдности, безъ комфорта.
— Ахъ, — удивился Вендль — такъ и невста уже есть на примт? Не зналъ. Поздравляю!
— Не съ чмъ, — спокойно возразилъ Симеонъ. — Я еще самъ не знаю, кто она будетъ.
— Позволь, ты сказалъ…
Симеонъ объяснилъ:
— Жену свою вообразить бдной не могу я. Понимаешь? Вообще жену, кто бы она ни была.
— Такъ женился бы на богатой, — усмхнулся Вендль. — Съ твоей фамиліей — легко. Симеонъ, стоя y новаго шкафа, медленно качалъ головою и говорилъ съ глубокимъ убжденіемъ.
— Это я за подлость считаю. Богатъ долженъ быть я, a не жена. Пусть она будетъ мн всмъ обязана, какъ птичка въ готовомъ гнзд.
Онъ любовно погладилъ красивое гладкое, точно кровью облитое, дерево шкафа цпкою рукою своею, съ крпкими, нервными, чуть изогнутыми пальцами когтями, и продолжалъ мягкимъ, пониженнымъ голосомъ:
— Когда я женюсь, Вендль, ты не узнаешь меня. Я всю душу свою вложу въ семью мою.
— Милый мой, да ты, оказывается, тоже идеалистъ въ своемъ род? — насмшливо удивился Вендль.
— Я семьянинъ по натур. Настолько люблю семью, что до сихъ поръ не смлъ приближаться къ ея святын. А, между тмъ, я мечтаю о женитьб съ восемнадцати лтъ. И въ университет, и посл… всегда! Объ этакой, знаешь ли, простой, красивой, дворянской женитьб, по тихой, старомодной любви, которая теплится, какъ лампадка предъ иконой.
— Да, — усмхнулся Вендль. — Это хорошо, что ты наслдство получилъ. Въ наше время подобной лампадки безъ пятисотъ тысячъ не засвтишь.
Симеонъ не слушалъ его ироническихъ a parte. Гладя и лаская любезный шкафъ свой, онъ задумчиво говорилъ, глядя въ полировку, какъ въ зеркало:
— Странна моя судьба, Вендль. Я — семьянинъ, a къ сорока годамъ пришелъ старымъ холостякомъ. Всю жизнь я маялся, какъ добычникъ, по ненавистнымъ го родамъ, a вдь я, весь, человкъ земли. Съ головы до ногъ — баринъ. Хозяинъ. Усадебникъ.
— Идилліи жаждешь?
Симеонъ одобрительно склонилъ голову.
— Да, чего нибудь врод семьи Ростовыхъ изъ «Войны и Мира» или хоть Левиныхъ въ «Анн Карениной».
Вендль, съ усмшкою, возразилъ:
— Боюсь, мой другъ, что въ усадьб Левина сей часъ стоить усмирительный отрядъ, a клавесинъ Наташи Ростовой перепиленъ пополамъ пейзанами во время аграрнаго погрома.
Но Симеонъ продолжалъ мечтать — и даже лицомъ прояснлъ.
— Десятинъ триста верстахъ въ пятнадцати отъ желзной дороги. Старинный барскій домъ. Липовая аллея. Конскій заводъ. Патріархальные сосди. Подъ большіе праздники — домашняя всенощная.
— Или — красный птухъ, — вставилъ неумолимый Вендль.
— По воскресеньямъ — семейный выздъ въ церковь…
— Если въ субботу мужички не подскли лошадямъ ножныя сухожилія.
— Встрчные крестьяне кланяются…
— Ну, ужъ это — изъ историческаго музея!
Симеонъ очнулся, какъ отъ сна, мрачно взглянулъ на Вендля, исказился лицомъ и сказалъ, тряхнувъ въ воздух кулакомъ, точно кузнецъ молотомъ:
— У меня закланяются.
II
Въ то время, какъ Симеонъ и Вендль бесдовали о длахъ своихъ въ кабинет, a въ зал шумла и спорила вокругъ младшихъ братьевъ Сарай-Бермятовыхъ, исключеннаго студента Матвя и не только исключеннаго, но и разыскиваемаго техника Виктора, пестрая, разношерстная, мужская и женская, учащаяся молодежь, — въ одной изъ проходныхъ комнатъ между кабинетомъ и залою, почти безмебельной и съ повисшими въ лохмотьяхъ, когда-то дорогими обоями, тускло освщенной малосильною лампою подъ зеленымъ абажуромъ, лежалъ на весьма шикарной,
дорогимъ краснымъ мебельнымъ бархатомъ обитой, кушетк, прикрытый полосатымъ тонкимъ итальянскимъ одяломъ изъ шелковыхъ оческовъ, молодой человкъ лтъ 27, очень похожій на Симеона. Такой же желтый, черный, но съ еще боле безпокойнымъ, раздражительно подвижнымъ взглядомъ, ни секунды не стоявшимъ твердо, все блуждавшимъ, — безцльно и какъ бы съ досадою невольной каждый разъ ошибки, — съ предмета на предметъ… Словно глазамъ молодого человка встрчалось все не то, что надо, a того, что онъ, въ самомъ дл, искалъ, никакъ не могъ вокругъ себя найти. Подл, на внскомъ стул, сидлъ офицеръ въ пхотномъ мундир, грузный блондинъ между тридцатью и тридцатью пятью годами, краснолицый, долговязый и преждевременно лысоватый со лба и висковъ, что длало огромными уши его, совсмъ ужъ не такъ большія отъ природы. Первое впечатлніе отъ офицера этого было: вотъ такъ баба въ мундир! И, только внимательно вглядываясь въ его ране времени состарвшееся, нетрезвое лицо, можно было открыть въ уголкахъ губъ подъ темнорыжими усами, въ разрз добродушныхъ желтокрасныхъ глазъ, въ линіи татарскихъ скулъ, нчто какъ будто тоже Сарай-Бермятовское, но расплывшееся, умягченное, безхарактерное… Офицеръ быль второй по старшинству за Симеономъ, брать, — Иванъ Сарай-Бермятовъ, лежащій молодой человкъ — третій, Модестъ. Въ семь Сарай-Бермятовыхъ они двое составляли, такъ сказать, среднюю группу. Много младше Симеона и много старшіе остальныхъ братьевъ и сестеръ, они жили обособленно отъ перваго и другихъ и были очень дружны между собою. То есть, врне сказать: Иванъ былъ нжнйше влюбленъ въ брата Модеста, котораго искренно считалъ умнйшимъ, ученйшимъ, красивйшимъ, изящнйшимъ и благороднйшимъ молодымъ человкомъ во всей вселенной. A Модестъ благосклонно позволялъ себя обожать, весьма деспотически муштруя за то податливаго Ивана.Сейчасъ между ними происходилъ довольно горячій споръ. Модестъ вчера вернулся домой поздно и, по обыкновенію пьяный. Утромъ съ похмелья былъ злой. А, со злости, принялся, за чаемъ, дразнить старшую сестру, юную красавицу Аглаю, нарочно разсказывая ей невозможно неприличные анекдоты, такъ что та расплакалась и, — бросивъ въ него полотенцемъ, — ушла вонъ изъ комнаты. A Модестъ, отъ злости-ли, отъ стыда-ли за себя, вытащилъ изъ буфета графинъ съ коньякомъ и опять напился. И вотъ теперь, снова выспавшись, дрожитъ отъ алкогольной лихорадки и нервничаетъ, кутаясь въ итальянское полосатое шелковое одяло. Иванъ уговаривалъ Модеста извиниться предъ сестрою, когда Аглая вернется изъ поздки: она, въ номинальномъ качеств хозяйки дома, вотъ уже въ теченіе цлой недли узжала каждое утро на поиски дачи и возвращалась только съ вечернимъ поздомъ, посл десяти часовъ. Модестъ капризничалъ, доказывая, что Аглая сама оскорбила его, бросивъ въ него полотенцемъ, a что онъ — ршительно ничмъ не виноватъ:
— Что за лицемріе? Читаетъ же она Кузьмина и Зиновьеву-Аннибалъ… Я выражался очень сдержанно… У нихъ все это изображено откровенне.
— Неловко такъ, Модестъ. Ты уже слишкомъ. Все таки, сестра… двушка…
Модестъ сильно повернулся на кушетк своей и, приподнявшись на локт, сказалъ съ досадою:
— A чортъ-ли ей велитъ оставаться въ двушкахъ? Шла бы замужъ. Чего ждетъ? Дяденька помре. Завщаніе утверждено. Приданое теперь есть.
Иванъ потупился и скромно возразилъ:
— Не велики деньги, Модестъ. По завщанію дяди, Агла приходится всего пять тысячъ.
Модестъ презрительно засмялся и сдлалъ гримасу.
— Отче Симеонтій изъ своихъ прибавить. Ему выгодно поскоре свалить съ плечъ обузы опекъ родственныхъ. Недолго намъ въ куч сидть.
— Да, — вздохнулъ Иванъ, — разлетимся скоро. Сестры — замужъ, я — за полкомъ, куда-нибудь на западную границу…
— Матвй и Викторъ — въ тюрьму, либо на каторгу, — въ тонъ ему продолжалъ Модестъ.
— Типунъ теб на языкъ.
Но Модестъ, смясь, откинулся на спину и, потягиваясь, какъ молодой котъ, сказалъ съ убжденіемъ и удовольствіемъ:
— Одинъ я при Симеон до конца жизни своей пребуду.
— Врядъ-ли, — возразилъ Иванъ, качая облыслой и оттого ушастой головой. — Не очень-то онъ тебя обожаетъ.
— Именно потому и не уйду отъ него. Нуженъ же ему какой-нибудь тернъ въ лаврахъ его побднаго внца. Вотъ мн и амплуа. Онъ въ Капернаумъ — я въ Капернаумъ. Онъ во Іерихонъ, и я во Іерихонъ. Какъ бишь это? Тріумфаторъ Цезарь! Помни, что ты все таки человкъ… Я его! Вотъ ты увидишь, Жанъ Вальжанъ: я его!.. Дай ка мн папиросу!
Онъ лежалъ, курилъ и, молча, улыбался.