Переводчик

– Наш-ш-ш оружейник Хос-с-се, – представил Сессар своего спутника и с гордостью добавил, – один из трёх лучш-ш-ших мас-с-стеров в с-с-стране… во вс-с-сём мире. Он принёс-с-с для тебя подарок.

Старик бережно положил футляр на пол, нажал на замки, которые расщёлкнулись с легким скрипом, и медленно приподнял крышку. И тут я увидел его.

Мир вокруг меня словно исчез, я замер, не в силах произнести ни слова.

На древнем, местами вытертом до белизны бордовом бархате лежал меч, странный, фантастический, невероятный – никогда раньше я не видел такого оружия, но то, что это было оружие, созданное сохранять жизнь одному и отнимать жизнь у других, не было сомнений. Меч был полностью чёрным – удлинённая, как у полутораручника, рукоять из чёрного палисандра, надёжная гарда из чёрного металла, и клинок… нет, он был даже не чёрным, он был самой тьмой – узким, стремительным сгустком тьмы, который, казалось, время от времени пульсировал изнутри багрянокровавыми всполохами.

Меч притягивал к себе, манил… не спрашивая у мастера разрешения – не в силах я был сейчас ничего спросить – я потянулся к нему, осторожно просунул пальцы под рукоять и медленно-медленно, почти не дыша, вынул его из футляра. Тот был ощутимо тяжёлым, и, чтобы не выронить бесценное сокровище, я обхватил рукоять и чуть приподнял клинок – и в то же мгновение меч вдруг всколыхнулся, словно пробудился от долгого сна, внутри клинка пробежала мощная волна, и он влился, лёг в мою руку сам, без моей помощи, легко и естественно.

– Он… он живой!.. – от неожиданности я дёрнулся.

Наверное, на моём лице была написана такая дикая смесь восторга и ошеломления, что старик-свистящий рассмеялся:

– У любого хорош-ш-шего меча есть душ-ш-ша. А этот ж-ж-живой куда больш-ш-ше, чем ты думаеш-ш-шь.

Я поднёс меч к глазам и всмотрелся в него. Странный материал, покрыт блестящей чёрной краской, но явно не металл… стекло?.. Но как стекло может быть таким гибким и прочным? Даже на взгляд режущие кромки по обеим сторонам голомени были безупречно, бритвенно-острыми… Я качнул рукой, и мне показалось, что внутри клинка перекатывается густая, полужидкая масса… Да и форма у клинка была довольно странной – два дисковидных утолщения делили его на три части, делая похожим на лапу гигантского членистоногого.

Осторожно, привыкая к мечу, я начертил клинком в воздухе плавную дугу, немного затянул петлю на себя и вдруг резко выбросил руку вперёд. Остриё меча со свистом рассекло воздух, и меня тоже кинуло вперёд – будто меч многократно усилил мой импульс и потянул за собой. От неожиданности я потерял равновесие и упал на колено. Ничего себе, сила! Он… он и вправду живой!.. Я приподнял клинок, меч снова всколыхнулся, мягкой волной влился мне в руку и… сломался. Потеряв свою стремительную прямоту, клинок изломился, как корявая старушечья рука, выпятив наружу костлявые суставы. Я ошеломлённо уставился на него. Что случилось?! Что-что, а с мечами я обращаться умею, недаром с пяти лет держу их в руках. Плохой меч я чувствую сразу, стоит мне взять его в руки, но этот… этот казался таким надёжным и крепким!

– Там, под с-с-средним пальцем, у с-с-самой гарды, триггер, нащ-щ-щупай, – прошипел оружейник.

Триггер? Я поводил подушечкой пальца по рукояти и действительно нащупал небольшую выпуклость. Я плавно нажал на неё, чуть повёл рукоять вниз, и клинок выпрямился, избавился от своих уродливых изгибов, вернув свою идеальную, чистую прямизну.

Меч с изменяемой геометрией клинка?!! Да разве такое возможно?!!

Но я держал его в руках – чудо чудное, диво дивное, изогнутое и переменчивое, непостоянное и непредсказуемое, как и моя судьба…

– Спасибо, – прошептал я. Старик-оружейник смотрел на меня пристально, не отводя глаз. Да, это было глупо, я это прекрасно осознавал, абсолютно и бесповоротно глупо в такой ситуации, но я чувствовал себя абсолютно и бесповоротно счастливым… Осторожно-осторожно, кончиками пальцев я провёл по клинку, не в силах избавиться от морока… от настойчивого ощущения, что я держу в руках свою собственную судьбу…

Весь следующий месяц меня не трогали, даже не выводили на вечерние бои. Только через день после визита оружейного мастера ко мне явился Сессар с подручным и вставил мне в клеймо на виске рубиновую полоску. Как он объяснил, рубиновые полосы предназначались только для настоящих гладиаторов, а для рабов других категорий – сапфировые и изумрудные. Для каких именно других категорий, он умолчал.

А я привыкал к своему новому оружию. Понемногу, движение за движением, взмах за взмахом изучал его своенравный, коварный характер. Он действительно был живым, отвечал на каждое моё движение, едва заметное подёргивание руки, а порой – или мне только казалось? – воплощал в жизнь даже на намёк движение, намерение, едва родившееся у меня в голове. Я учился разговаривать с ним, учил его язык точно так же, как шаг за шагом вникал в тонкости скандинавского под наставничеством спокойного Свена, или овладевал основами кастового морского под руководством горячного Бузиба.

К мечу мои друзья не прикасались. Бузиба заявил, что скорее умрёт, чем возьмёт его в руки. А однажды признался мне, что боится, что как-нибудь ночью, когда все будут спать крепким сном, меч выползет из ножен, подползёт к нему, обовьётся вокруг его шеи, как удав, и перережет её.

Я не хотел давать ему имени. Будь проклят тот день, когда оружию стали давать имена… [45] Не хотел, потому что тот и без того был живым, чересчур живым – тёмным, фатальным, одушевлённым существом, одним своим видом внушавшим человеку подсознательный животный страх. Но однажды после утренней тренировки, когда я стоял на коленях на залитом солнцем плато перед футляром с мечом и уже собирался было его закрыть, я вдруг замер и посмотрел на него. Тот лежал, вытянувшись на древнем бархате ядовитым чёрным аспидом. Его тёмная плоть, казалось, не отражала, а поглощала лучи солнца, как щель в преисподнюю, прорезанная кем-то в сверкающем полотне этого мира. И у меня перед глазами само собой всплыло его имя… мальАх-хамАвэт… «ангел смерти» на таинственном древнем иврите, давным-давно переплавившимся в едином тигле семитских языков в современный наркотический арабский… Так и прижилось к нему это имя, правда, сократившееся в обиходе до МальАха – «ангела». У меня было ощущение, что меч принял его и охотно на него откликался.

45

Г.Л.Олди, «Путь меча».

МальАх был изменчивым и капризным и не прощал ошибок. Любое неверное движение он усиливал и извращал, доводя до абсурда. Но постепенно я учился говорить с ним на его языке, а вернее, на его многочисленных языках. Как мозг переводчика перестраивал свою структуру сознания под каждый новый язык, так и это оружие, меняя свою геометрию, начинало говорить на другом языке. То он был прямым и стремительным, как изящный китайский цзянь. [46] То слегка изгибался, как арабский саиф, [47] а иногда принимал классическую форму турецкого ятагана с двойным разнонаправленным изломом лезвия. [48] И совсем уж редко изгибался как эфиопский шотел, превращаясь в огромный серп. [49]

46

Цзянь – китайский обоюдоострый прямой меч, «император холодного оружия».

47

Саиф – изогнутая арабская сабля с характерным навершием.

48

Ятаган – холодное оружие с длинным однолезвийным клинком, имеющим двойной изгиб; нечто среднее между саблей и тесаком.

49

Шотел – двухлезвийный меч из Эфиопии с двойным изгибом клинка. Серповидный конец предназначен для поражения противника за его щитом.

Отношение ко мне со стороны свистящих немного изменилось. По вечерам к нашей камере подходил Сессар или изредка другой дежурный охранник, открывал скрипучий амбарный замок и выводил меня на "прогулку". По узкому, круто уходящему вверх коридору я на четырёх конечностях, совсем как свистящий – а иначе там было попросту не пролезть – поднимался на куцую площадку на западном склоне горы, садился, оперевшись спиной о гладкую каменную стену, отполированную сотнями чужих спин, и смотрел на заход солнца. Если дежурил Сессар, обычно он присоединялся ко мне, и тогда мы сидели бок о бок, пока горы не погружались в густую червлёную мглу, разговаривая обо всём и ни о чём.

А закат был красив, красив до сладкой, тянущей боли в груди. Солнце медленно исчезало за ломаной линией горизонта, но его лучи ещё долго раскрашивали горы смелыми мазками щедрейшей палитры, создавая безумную симфонию цвета, от которой через несколько минут не оставалось и следа… красота ради красоты, созидание ради созидания… А мне… мне предстоит только одно – убийство ради убийства. Нет, ещё хуже – убийство на потеху публики…

А вот об этом тебе лучше не думать. Иначе тебе конец, в первом же бою. А ещё лучше вообще ни о чём не думать. Вообще ни о чём… С мыслями в голове не выжить в этом брошенном, забытом всеми богами мире. Что может быть смешнее – отправиться на поиски бога и оказаться в таком месте, где буквально всё кричит о том, что ЗДЕСЬ БОГА НЕТ. Здесь бога нет – едва ли не начертано исполинскими буквами поперёк безжизненностерильного неба, которое сотни лет не рассекали крылья птиц. Здесь бога нет – вопиёт отравленная, покрытая смертоносной радиоактивной пылью земля. Здесь бога нет – написано на лицах и телах людей-мутантов, полтысячи лет скрывающихся от невидимой смерти в глубоких подземельях… Или, может быть, я ошибаюсь? И бог есть именно здесь?