Плащ душегуба

Я собрался с силами, предчувствуя, что шоу будет весьма и весьма занудным.

Гаррисон продолжал:

– В самом начале мир непрерывно содрогался от катастрофических взрывов. Нашу планету то и дело бомбардировали гигантские метеориты; ее окутывала вонючая пелена серных окислов, что делало Землю похожей на протухший лимбургский сыр. Пройдут еще миллиарды лет, пока на планете не появятся зачатки жизни и первые крохотные организмы, названные долбочертеняшками, не поползут из распаренных болот. И совершенно никоим образом это не могло случиться за семь дней, как утверждается в вашей ненаглядной Библии. Но давайте хорошенько рассмотрим те незапамятные времена…

Я откинулся в кресле, мои веки начали тяжелеть, и тут музыка в стиле «техно» сменилась начальными аккордами «Вольной птицы». [56] Я сел поудобнее, наслаждаясь мелодией. Гаррисон умолк, а на потолке замелькали странные картины, перемежавшиеся беспорядочно выскакивающими надписями. Неужели мне это снилось? И какое, черт возьми, все это имеет отношение к инопланетянам?

Мать.

Страна.

Отец.

56

«Вольная птица»– хитовая песня американской рок-группы «Линирд Скинирд». (Прим. ред.)

Придурок.

Каждое слово отделялось чередой тревожных образов: война, ураган, землетрясение, встреча актерского состава телесериала «Даллас» на двадцатилетие показа первой серии – все эти картины вспыхивали и гасли вокруг меня и над моей головой. Вспышки были такими короткими, что я едва успевал понять, что я вижу.

Музыка звучала все громче и громче, картинки мелькали быстрее и быстрее.

«Если я исчезну завтра, будешь помнить ли меня?» [57]

57

Первые строки песни «Вольная птица» группы «Линирд Скинирд». (Прим ред.)

– Что это за чертово космическое шоу, от которого крыша едет? Какая-то выпендрежная фигня в духе Джина Роденберри? – заорал я, ни к кому не обращаясь, поскольку никого, кроме меня, там и не было.

Тут я почувствовал тошноту и принялся усиленно глотать, понимая, что все равно не смогу долго удерживать на месте содержимое желудка. Я поджал руку в рукаве, чтобы получилось нечто вроде мешка.

Картинки теперь представляли собой мозаику из цветных и черно-белых фотографий, создававших раздражающий стробоскопический эффект; калейдоскоп быстро сменяющихся десятилетии кружил меня и проносился по куполу над моей головой.

Из глубин моего организма донеслось глухое урчание. Я подумал, что у меня несварение желудка, но внезапно ощутил мощный газовый выброс – слишком мощный, чтобы он исходил от меня. Гравитация прижала меня к креслу. Впечатление было такое, словно сам планетарий отделился от своего основания и завис в воздухе, подобно летающей тарелке. Он подпрыгивал и раскачивался из стороны в сторону, а затем начал поворачиваться. Сперва планетарий вращался медленно, но, постепенно набирая скорость, он стал вращаться все быстрее, быстрее, быстрее… он вертелся, крутился… крутовертелся, вертокружился… – и в неуправляемом вихре рождался бурный водоворот красочных пятен, искаженных образов и потусторонних звуков и языков. Этот водоворот засасывал меня в самую сердцевину кружащегося хаоса. Мое лицо деформировалось как резиновая маска: щеки обвисли под влиянием мощной гравитации, а младенческие завитушки – все, чем я мог похвастаться в смысле прически, – намагнитившись, встали дыбом.

– Боже мой, меня сейчас порвет на части! – завопил я. Но это было все же гораздо круче лазерного шоу!

Я больше не мог сдерживаться и блеванул в галактику. Вселенная сделала оборот, и мне в морду шмякнулось то, что мгновение назад было послано в пространство.

Я услышал чей-то смех, обернулся и увидел, что рядом со мной стоит Джон Ф. Кеннеди.

– Вот что я называю болтанкой! – сказал он.

Кеннеди оказался далеко не так остроумен, как мне представлялось.

– Ох, срань небесная! Уноси ноги! – добавил он, взвизгнул и помчался через весь планетарий. По пятам за ним гнался Ли Харви Освальд, изображавший Граучо Маркса.

– Назови пароль, – сказал Освальд, – тогда прилетит утка и наградит каждого из вас сексуальной Мэрилин Монро.

– Мне кажется, это уже выходит за пределы хорошего вкуса, а, Крис? – сказала Мэрилин Монро, возникшая рядом со мной в чем мать родила; она запивала пригоршню пилюль бокалом шампанского, а Бобби Кеннеди при этом обрабатывал ее с тыла.

– Единственное, чего нам приходится опасаться, так это самой Мэрилин! – прокомментировал Франклин Рузвельт, прокатившись по куполу. – Э-эгей! – добавил он.

– Что происходит? – заорал я.

– Эй, там! Эй, там! Всем скажите, кто есть там. Что идут к ним янки, янки идут!! [58]

Прямо на меня маршировала бригада «Пекарят Пиллсбери» в касках времен Второй мировой войны. Я вскрикнул и спрятался под сиденье.

58

Первые строки припева популярной патриотической песни «Эй, там!» (1917, автор текста Джордж Коэн), которую американские солдаты распевали во время Первой и Второй мировых войн. (Прим. ред.)

Казалось, время перестало существовать, и все же я чувствовал, что мое путешествие длится уже много часов. Я съежился под креслом, боясь открыть глаза. Мне срочно требовалось отлить, и я надеялся, что мы вскоре остановимся на какой-нибудь автозаправке.

– Не бойся, все в порядке, никто тебя не обидит.

Я открыл глаза и увидел перед собой гигантский рожок ванильного мороженого. Судя по ярко-красной помаде и длинным светлым волосам, я предположил, что он все-таки женского пола. Он – или она? – одним словом, это недоразумение глядело на меня, сладострастно хлопая пышными ресницами.

Я снова закричал.

– Ну-ну, успокойся, милый, – сказала порция мороженого, успокаивая меня. – Ты почти дома. Только запомни, этим заведением руководит мой супруг, поэтому будь умницей, не серди его и ничего не говори о его обсыпке. Он очень раним, но, если захочет, может стать настоящей скотиной. Я думаю, у него не хватает ванильных шариков, если ты, конечно, понимаешь, на что я намекаю.

Она поцеловала меня, подмигнула и исчезла из виду.

«Мне конец! – подумал я. – Мне подмешали какой-то дряни в молочный коктейль "Карнейшн"».

Я учащенно дышал, с меня лил пот. Мое ошалевшее сознание было готово к любому абсурду. Чувствуя, что вот-вот отключусь, а то и вовсе отдам концы, я вдруг услышал натужное бельканто моцартовской Симфонии № 35 ре мажор, и это убедило меня, что можно пожить подольше. Понятия не имею, откуда я знал, что это именно Моцарт, Симфония № 35 ре мажор, – просто знал и все.

На потолке тем временем стремительно появлялись и пропадали старые фотографии – или даже дагерротипы. Что они изображали? Картинки слишком быстро исчезали. Я нахмурился, прищурился, и оставшиеся клочки моего сознания опознали в мелькающих изображениях фотогравюры старого Нью-Йорка: «Утюг», «Свиной жир и сухари Набиско», «Великий Компостный Холм» мадемуазель Стюарт, а также гигантское изваяние Натана Бедфорда Форреста, высоко несущего свой прославленный горящий крест. Все это показалось мне очень знакомым, а потом среди картинок возникли еще и слова: