Под солнцем горячим

Для кого беда, а для наших заговорщиков получилась удача: Лидия Егоровна с Альбиной начали срочно варить суп, а ребятам раздали по куску сахара и хлеб с салом — «заморить червячка». Гера и Гутя, взяв сухой паек, вошли в комнату, где лежали их вещи. Но когда Гера уже завязывал свой рюкзак, спрятав в него сахар, то увидел Толстого Макса. Швидько стоял на пороге, прислонившись к двери, и, засунув руки в карманы, ухмылялся:

— Любезничаете?

Гера переглянулся с Гутей. У обоих мелькнула мысль: «Давно ли он здесь?» Гутя сразу ушла, когда же хотел проскользнуть в дверь и Герка, Швидько задержал его, протянув руку ладошкой кверху:

— Давай.

— Чего тебе?

— А сахарок.

— Какой? Нет у меня. Съел уже, — ответил Гера.

— Врешь! Я видел. Копишь?

Гера рванулся:

— Пусти!

— Дай! А то скажу.

Гера все-таки проскочил на улицу.

— И ничего я тебе не дам, и не думай.

— Ах так! — Швидько за спиной угрожающе зашипел. — Ну, хорошо.

Герка убежал. Но теперь он окончательно лишился покоя. Ходит и оглядывается: а где Швидько? Не стоит ли около учительницы? И о чем разговаривает с Семеном? Предательства от него можно было ждать каждую минуту.

А тут еще странный разговор затеял Семен Кипреев. Он сидел с Альбиной на берегу речки. Гера шел мимо, и Семен окликнул:

— Гусельников, иди-ка сюда. Ну, как жизнь?

Гера кисло улыбнулся. Он даже не знал, как себя вести с девятиклассником. Сколько времени они в походе, но еще ни разу — понимаете, ни разу! — Семен не вспомнил о том, что наговорил ему по глупости Герка тогда на улице. Вроде не сердится, или вида не подает? Правда, Герка все время старался быть подальше от Семена, а тут…

— Садись, — сказал Кипреев.

— Да нет, — попытался Гера отказаться, надеясь, что удастся улизнуть.

— Садись, говорю, — Семен похлопал по земле рядом с собой.

Гера сел на травянистый обрывчик, поставив ноги, как и Семен с Альбиной, на влажный песок. Сбоку стоял транзистор, тихо звучала музыка.

— Значит, говоришь, хорошая жизнь? — спросил Семен, хотя Гера ничего такого не говорил. — Вообще-то верно, — согласился Семен. — Движемся легко, нормально. И мы тут с Альбиной вспоминаем. Было у нас два года назад путешествие. Третий раз в поход отправились, вроде с опытом, да? — обратился он словно за поддержкой к вожатой. Та кивнула. — А ведь что случилось. Перебирались через Афипс. День кончался, а мы тропу потеряли. В горах это запросто: если дорогу плохо знаешь — дважды два заплутаешь. Пропала тропа, и ты как пойманный: со всех сторон колючка, лианы да еще горы сплошной стеной. Ползли мы на гору, на этот самый Афипс, напролом. Через колючие кусты. Ты еще ведро тащила, помнишь? — Альбина опять кивнула. — Устали, хоть реви. Ты и вправду заревела.

— Прямо уж, — перебила Альбина. — Ничего я не ревела.

— Ну, я это между прочим, — улыбнулся Семен. — Ты молодцом была.

Ишь, нахваливает! Понятно, конечно. А вот куда со своим рассказиком клонит?

— Карабкаемся мы, значит, — продолжал Семен, — карабкаемся из последних сил, а горе конца-краю не видно. В небе самолеты жужжат, жизнь идет где-то, а мы тут — как на другой планете, голодные, изможденные. Только и радости, что не один ты, а много нас. Вроде не так страшно. А одному — лучше и не соваться в горы. Сгинешь запросто, мама не найдет.

Ага! Маму вспомнил. «Одному не соваться…» Тоже понятно. С намеком: дескать, не суйся, Гусельников.

— Да не пугай ты его, — засмеялась Альбина. — А то больше в поход не пойдет.

— Ничего, — уверенно сказал Семен. — Гусельников у нас парень храбрый, верно? Ты ведь тоже боялась.

— Прямо уж, — опять не согласилась вожатая.

— Ну, ну, сознайся. Боялась, а ходила. Мы, брат, с ней в четырех походах, наверное, уже километров полтыщи оттопали, верно?

Альбина опять молча кивнула. И Гера покосился на вожатую — ишь ты! Тоже, видать, девчонка не хуже Гутьки. И не подумаешь, как посмотришь, — тонконогая да и голос такой противный: «Гусельников, Гусельников!» А сама, значит, такая заядлая туристка. И главное — ни разу не похвасталась, что в четырех походах была.

— Ну, иди, — наконец отпустил Геру Семен.

Гера отошел и подумал: «А почему кучерявый затеял этот разговор?» Неспроста что-то… Или Герка зря заподозрил? Наверное, это всегда так — когда сам от других что-нибудь утаиваешь… Живешь, как на вулкане.

Так вот и ходил Гера сам не свой. А вечером еще Лидия Егоровна сомнений добавила. Было это уже перед самым сном, когда сидели у костра…

Горит костер туристский…

Об этом, конечно, всегда вспоминают, как о самом незабываемом… Горит костер.

Закончен день, позади большая дорога. На поляне уже стоит палаточный городок, ждет тебя уютное местечко под брезентовым пологом. А ты сидишь среди ночной тишины, и лишь потрескивают дрова. Горит костер…

Кругом не видно ни зги, хоть глаз выколи. Деревья и те потерялись на фоне неба, такое оно черное-пречерное. Только звезды мерцают, словно сторожат землю. Да журчит за кустами горная речка.

Вот треснул валежник. Может, мышь пробежала?

Горит костер туристский… И сидят на траве притихшие ребята, смотрят, не отрываясь, на языки пламени, подкидывают сухие ветки в огонь, переговариваются о чем-то негромко, перешептываются, а больше — молчат. После шумного дня, после интересных рассказов и звонких песен наступает такой час, когда хочется помолчать. И подумать. О пройденном пути. О том, что ждет впереди. Или о доме. Как там папа и мама? Что сейчас делают? Думают ли о Гере?…

К уютному ребячьему костерку, уложив спать младших внучек, подошла хозяйка домика — Галина Максимовна. И как-то незаметно, слово за слово, начала рассказывать о себе, про свою жизнь на далеком севере, где черная ночь зимой — круглые сутки, где снега в пургу наметает столько, что зарываются в сугробы дома по макушку. Выходят тогда люди с лопатами разметать дороги. Галина Максимовна была еще молоденькой, комсомолкой, приехала на стройку заполярного завода по путевке райкома комсомола. И так ей там понравилось, что осталась на том заводе аппаратчицей, и заснеженную зиму теперь видит во сне, особенно северное сияние — как полыхает оно в черном небе разноцветными красками, будто полощется и трепещет занавес, раскрашенный цветами радуги.

О многом говорила Галина Максимовна — и о дочери, которая на Урале физиком-инженером работает, по атомному делу пошла. Вырастила и выучила ее. Гадина Максимовна без мужа, на фронте погиб он. И о нем говорила, и о внучках. И вроде бы простой весь рассказ ее, про жизнь самую обыкновенную, а послушал Гера и задумался: как же много пережила Галина Максимовна, сколько видела и где только не побывала. Вот живет она здесь, в горах, где даже электричества нет, и мало кто знает, что на севере она завод строила, на Урале в войну снаряды для наших бойцов делала.