Подгоряне

райкома. В свое время Иосуб совершенно бескорыстно передал эту реликвию

Кишиневскому краеведческому музею. Можно ли, рассудил тогда о", брать деньги

за кусок- ржавчины! Но когда знакомый кинорежиссер заинтересовался замком,

Иосуб готов был рвать на себе воло.сы, ежели б они имелись на его голове. Не

обремененный совестью, Иосуб в два счета вывернул свою "свинячью шкуру"

наизнанку, повернул оглобли на сто восемьдесят градусов, стал уверять всех

подряд, что отдал замок музею лишь на просмотр, временно, с тем чтобы ему

непременно вернули ценный экспонат. Множество раз ездил в Кишинев, хлопотал

там о возвращении замка. Обратился за помощью и к Шеремету. Иссуб решительно

не принимал доводы работников музея относительно того, что реликвия уже

заинвентаризована, выставлена в зале на самом почетном месте, под стеклом, и

вообще является теперь государственной собственностью. Будучи сам жуликом,

Иосуб

решил, что на этот раз обжулили его самого.., Алексей Иосифович

осмотрел замок.

– Значит, тебе все-таки его вернули?.. А ведь он, кажется, и вправду

старее твоего погреба?..

– С трудом вырвал!.. Уже под стекло упрятали, чтоб никто и пальцем не

притронулся!.. Хорошо, что не отдал им тогда свои старинные бумаги...

купчие!..

– Не отдал, значит, записи?

– Как бы это я их отдал?! Ведь это подлинные документы с гербовыми

печатями. На них налеплено столько волов и орлов! [Голова зубра - герб

феодальной Молдавии. Орел - на гербе русских царей]

Мы уже были в погребе. Шеремет стучал согнутым пальцем по огромным

чанам и бочкам. Тут стояло два чана и шесть бочек, в каждой из которых

помещалось не меньше тонны. Но сейчас они были пусты и гулко звенели под

пальцем секретаря райкома. Однако в глубине убежища находилось несколько

пока что полных бочонков.

– Только эти и остались, - жалостливо пояснял Иосуб, - чтобы было чем

горло промочить. Нанюхаешься сажи по моему пожарному делу, вернешься с

работы усталый как черт, в горле першит...

– Что же ты делаешь с большой деньгой, мош Иосуб? Не засаливаешь ли

случаем? Или в кубышку прячешь?

– Какая там кубышка, товарищ секретарь?!
– возопил Вырлан. - Аль вы

забыли: у меня ведь есть сын, а у сына жена, дети, внуки мои, стало быть...

Неужели вы думаете, что сноха будет бесплатно стирать мою справу, убирать в

доме?.. Таких дур сейчас днем с огнем не сыщешь. Ей подавай наличность!.. Да

и у внуков каждый поцелуй на вес золота. Дед хоть из кожи вылезай, а покупай

ему, внуку то есть, джинсы. Да обязательно американские, затертые до

сияния!.. А за них надо отдать не меньше двухсот рубликов! А вы говорите -

куда деваю!..

Но Шеремет вроде бы и не слышал жалобно-пылкой речи Иосуба. х

– Ну и погребок!
– говорил он с притворным удивлением.
– Глянь на него

хорошенько, Фрунзэ. Умели же эти древние греки строить! Теперь ясно, что тот

французишка, который -изобрел в прошлом веке цемент, был просто заурядным

воришкой - присвоил себе чужое открытие!.. Сколько же веков вашему погребу,

мош Иосуб?

– Точно не скажу. Таким вот он достался нам от дедушки.

– А бутылки с испанским хересом тоже дедушка оставил? Те, что в нишах?

– Ну... н-е-е... како там!.. Ниши прорубили парни из киногруппы!..

– Я спрашиваю про бутылки с хересом.

– Какой херес, товарищ секретарь! Это бутылки со столярным клеем!

Бутафория это!.. Киношники расставили, чтобы все было как по правде!

Привезли их аж из Кишинева. Думаю скоро выбросить их, а в ниши положить

кочаны капусты для хранения зимой. Не пропадать же такому хорошему месту

даром. На кой хрен нужны мне бутылки с клеем!

– Мы, кажется, долгонько сидим в погребе. Как бы твой радикулит, мош

Иосуб, не разыгрался сильнее! Он солнышка боится. Пойдемте-ка, братцы,

наверх!..

Мош Иосуб молча смахивает песок с затычки бочонка. Деревянным молотком,

каким обычно выпрямляют жесть на крыше, выбивает ее и через шланг выцеживает

в графин янтарно-прозрачное, похожее на подсолнечное масло вино. Уши

внимательно слушают, что там говорит Шеремет, а руки проворно работают.

Временами Иосуб что-то бормочет себе под нос. Затем с трудом выпрямляет свою

радикулитную поясницу и, охнув от боли, медленно отходит с графином от

бочонка. Всем своим видом старик говорит: верно, мол, слов нет, холодно в

погребе, но иначе нельзя. В тепле вино не хранят.

– Хорошее вино само себя сохраняет и теплоты не боится, мош Иосуб. А

вот смешанное с водичкой и сахаром, так то и чистого воздуха не переносит,

сейчас же скисает. А уж о солнце и говорить нечего - боится твоя смесь его

до смерти! Не возился бы ты, мош Иосуб, целыми днями и ночами со своими

бочками, не было бы и радикулита!
– говорит Шеремет как бы сочувствующе.

– А как вы думаете, товарищ секретарь, где я научился делать такое

вино?
– спрашивает вдруг осмелевший Вырлан.

– Где же, если не секрет?

– На винпункте - вот где!
– выпалил пожарный надзиратель.

– Ну, это ты зря, мош Иосуб! Зачем же такой поклеп? Насколько я знаю,

на наших винпунктах не пользуются подслащенной водицей и не добавляют в

сусло дрожжей, чтобы получить марочный "штапель"!

– О-о-о! Вижу, вы ничего не знаете, товарищ секретарь! Если виноделы

видят, что в дождливую осень виноград не добрал сахару, они привозят его на

вин-пункт тоннами! Везут на грузовиках! Кого угодно спросите, и они

подтвердят мои слова!

Мош Иосуб перешел в атаку. Как ни пинал его Шеремет, а старик падал на