Подвиг

Приходит повар.

— У него губа не дура, у этого черта. Он здорово почистил мою кладовку. Я не могу теперь разобраться, где что.

Мы снова сидим в кают-компании. Кнудсен, Баллистер, Корвин Боббс и я.

— Мистер Кнудсен, — спрашиваю я. — Мне решительно кажется, что у вас есть какая-то теория, объясняющая поведение этого… как его… Кобелева. Вы такой опытный знаток Севера! Вы должны это знать.

— Да, у меня есть кое-какие мысли. И теперь я могу их вам изложить. Но только теперь. Вы помните, что было в кожаном мешке, который я нашел на горе?

— Конечно, помню. Какой-то металлический таз, кирка, молоток.

— Нет, не верно, не таз. Это был пэн — прибор для промывки золота. По-русски он называется «лоток», хотя настоящий лоток бывает больше и сделан из дерева. Вы понимаете, что это значит?

— ??!!

— Это значит, что золото есть золото, — твердо говорит Кнудсен, — а все остальное есть ерунда. Неужели вы сомневаетесь, что Кобелев — убийца? Это можно понять с первого взгляда. Обыкновенная золотая история. Кобелев подбил Алексеенко идти с ним мыть золото. Старо, как черт. Кобелев, конечно, оказался жадным и убил своего товарища. При этом могли быть чукчи. Но чукчи никогда не вмешиваются в дела русских людей. Они боятся быть втянутыми в раздор.

— Но если вы знали это, отчего вы молчали? Наконец, неужели весь его рассказ был выдумкой — сладкая глина, племя диких юкагиров, голод на побережье?

Кнудсен смотрит на меня. В глазах его — упорная и тяжелая мысль.

— «Но если вы знали это, отчего вы молчали?» Не надо вмешивать себя в золотое дело. Если бы я был молод, я бросил бы якорь в Чигайакатыне и зимовал бы там, разыскивая прииск. Кто знает — здесь могла быть вторая Аляска. Но сейчас я не в том возрасте. Можно думать, что Кобелев еще когда-нибудь приедет в Сиаттль и будет стоить миллион долларов, если ему дадут работать.

— Но не может быть, чтобы у него хватило фантазии выдумать такой рассказ. Подумайте, сладкая глина! — восклицаю я.

— Это не обязательно выдумка, — бросает Кнудсен, — я неоднократно слышал подобные рассказы. Съедобная глина существует. Я думаю, речь идет об одном из сортов сукновальной глины. Голод также существует. Мы с вами видели его последствия. Могут кочевать по тундре племена юкагиров, не обрусевшие, как на Колыме. Все это правда. И даже то, что чукчи хотели убить Алексеенко, тоже может быть правда. Даже наверное правда. Иначе чукча просто смолчал бы, а не рассказывал бы нам фантастическую историю. Но все-таки Алексеенко не мог быть убит чукчами, и я вам скажу почему. Чукчи никогда не хоронят тех, кого убивают, Алексеенко был похоронен на священном холме. Один из черепов, которые мы там видели, принадлежал ему. Я знаю это потому, что чукчи положили мешок, принадлежавший Алексеенке, среди могильников. Так они всегда делают. Покойник должен забирать имущество с собой. О, я знаю юкагиров и знаю Колыму, Чукотку, туземцев и русских! Я понимаю их очень хорошо.

— Да! Все ясно, — взвизгивает Боббс. Он в восторге от этой таинственной истории. — В Азии всегда происходят такие истории. Но азиаты не умеют доводить до конца свои дела. Это делают только американцы. Посмотрите на земной шар. Везде в чести добрый американский доллар. Везде ходят американские суда и везут американские машины. Американец поступил бы не так. Он установил бы здесь драгу и бросил бы в море пэн.

Кнудсен уходит в свою каюту. Он потерял интерес ко всей этой истории. Его занимают только льды. Мы закуриваем сигары. Боббс крутит ручку граммофона, стоящего в углу кают-компании. Он ставит большую пластинку с надписью: «Американизм» — речь Варрена Гардинга. Шипя и застревая, вылетают из рупора первые слова, произносимые гнусавым и слегка хриплым голосом. Вот откуда Боббс берет свою мудрость. Это его евангелие.

«Леди и джентльмены… дух первых пионеров, с ружьем и топором, проникавших в леса Америки… культура и цивилизация, завоевывающие самые отдаленные уголки мира… Миролюбие американского народа… наше здание стоит на крепкой основе… Леди и джентльмены!»…

Третий раз наступили сумерки. Порывисто задувает ветер. Льды опять начинают раздвигаться и отходят куда-то вбок. Полыньи стали огромными, как черные пропасти. Нас несет на восток.

Свободное море

2 сентября 1928 года

Как быстро все это произошло! Могло ли мне еще неделю назад прийти в голову, что сегодня я буду на пути в Америку. «Нанук» потерпел аварийную поломку и не может продолжать путь. Плохо работает руль. В машине пробиты сепараторы, и из них выходят прогорклые газы, наполняя зловонием всю шхуну. Свободные от вахты матросы стоят возле сепараторов, поминутно обвертывая их мокрыми тряпками.

За эти несколько дней я много раз готовился к смерти. Сейчас мне странно ощущать обычность мира, снова установившегося вокруг меня. Однако это чувство быстро проходит. Мне хочется пойти в кают-компанию — я слышу: там пьют чай, звенят ложечки и Кнудсен смеется какой-то шутке Боббса — и начать рассказывать о пережитом. И все-таки я не двигаюсь и остаюсь в своей каюте. У меня такое состояние, как будто я обращен в пустырь, разрушен и разбит ветром, словно через меня прошел центр урагана.

Шторм начался в четверг.

Я проснулся в своей каюте в три часа утра. Вокруг была спокойная тишина движения. Глухо ходила машина где-то в глубине судна. За стеной плескалась бесконечность, набегая слабым шорохом волн. Потрясающее одиночество полярной ночи сдавливало меня. Я представил себе темный шевелящийся океан, по которому плывут медленные безглазые льдины. И среди этих льдин, вод, темноты, уходящей в полюс, движется шхуна Олафа Кнудсена. На ней светится электричество и едут два десятка людей.

Одевшись, я вышел на спардек. Палуба была пуста. В начинающемся рассвете я увидел черное холодное море, покрытое мрачными ползучими тенями. Льдин не было нигде. За ночь они отошли, и шхуна бесшумно и ровно подвигалась на восток. Этот курс «Нанук» взял со вчерашнего дня, когда льды вокруг нас рассеялись. Кнудсен рассчитывал обойти их с севера, вернувшись сначала немного назад. Но теперь море было свободно, а шхуна почему-то не шла на север.

Кнудсен вышел из штурманской рубки, крутя в руках свою черную, никогда не потухающую трубку. Он остановился рядом со мной, беспокойно и пристально поглядев на горизонт. Затем он перешел на правый борт и стал внимательно присматриваться к неустанному перебеганию мыльных гребней на поверхности воды. Я последовал за ним.

— Отчего мы не идем в Колыму? Нам повезло. Море совершенно чистое.

Он угрюмо прикрыл глаза рукой.

— Вы видите эти гребни? Мы называем их «белые лошади». Они предсказывают сильный шторм, который идет из Берингова моря. Всмотритесь — в волнах качается плавучий лес, принесенный с юга. За ночь переменилось течение и отнесло льды к полюсу. Сейчас все море по пути в Колыму забито ими.

Я взял бинокль. Действительно, в воде можно было различить какие-то движущиеся пятна, то появлявшиеся, то исчезавшие, как мертвые рыбы. Это были бревна, ветви, обломки деревьев, плывущие по волнам из дальних морей. Они неслись, подгоняя друг друга, как странная плавучая армия, ударяясь об обшивку шхуны и уходя на север.

К вечеру зыбь усилилась, и шхуну стало мотать из стороны в сторону, качать, подбрасывать. Иногда волнение прекращалось и наступала полная тишина, провал. Я никогда не испытывал такой, если можно сказать, бессистемной качки. В полночь задул ветер. Он обрушился на нас внезапно и тяжело, как гиря, и потом не прекращался в течение двух дней. Вокруг был скрежет и вой. Я лежал пластом в каюте, потеряв сразу ощущение тяжести и ударяясь о стены и потолок. Десятки, сотни раз казалось, что шхуна опрокидывается и всему наступит конец. Сознание сдавливал страх и назойливое представление — холодная вода, спокойствие, нет качки, ключом ко дну… Но затем наступала томительная передышка, от которой все обрывалось внутри и замирало сердце. Шхуну отбрасывало назад.