Полис подонков

Родительский дом, где давно уже никого не было, так как отца и мать немолодому мужчине пришлось схоронить еще несколько лет назад, а других родных, за исключением предавших его супруги и сына, у отставного офицера попросту не было, располагался несколько в стороне от города, находясь за его чертой, на расстоянии примерно двадцати, если быть точным, восемнадцати километров. Еще в лихие «девяностые», когда городская жизнь перестала быть привлекательной, а главное, безопасной, его покойный отец решил обосноваться в этом глухом захолустье, чтобы развести тут небольшое фермерское хозяйство. Так он и сделал и, оформив в собственность небольшой участок земли, а остальное используя арендуя, возвел в центре своих владений двухэтажный бревенчатый дом, по периметру окруженный высоким дощатым забором, который, стоит заметить, от времени покосился и выглядел теперь очень и очень плачевно, практически полностью оголяя «придворовый» участок. Само же строение, возведенное по строительным меркам совсем даже недавно, – хотя и прошло уже добрых двадцать пять лет – выглядело довольно сносно, только, не имея постоянных хозяев, как-то посерело, заросло ползущим плющом и лианами, вследствие чего представлялось мрачным, пугающим и каким-то опустошенным. Раньше, когда здесь кипела жизнь и на полную мощность было развито животноводство с сельским хозяйством, он выглядел очень эффектно, а именно: с фасадной части огромному холлу предшествовало парадное крыльцо с резными колоннами, оставшимися и сейчас, но выглядевшими невероятно поблеклыми, подпиравшими балкон на втором этаже, где раньше родитель предпочитал отдыхать вечерами; на первом этаже, кроме всего прочего, – кладовок, хозяйственных комнат, входа в подвал – располагалось помещение кухни и отопительная пристройка, топившаяся сначала углем, а позднее переделанная на электричество, но с сохранением возможности использовать твердое топливо; второй этаж был полностью отведен под спальни, места отдыха, с бильярдом и комнатой, оборудованной под курение кальяна и употребление алкоголя, а также огромный, к удивлению, современный, санузел, содержащий в себе даже маленькое джакузи. Сейчас же все это предавалось полному запустению и какому-то, если говорить языком поэтов, унынию.

Павел не был здесь со смерти родителей, не меньше пятнадцати лет, и мысленно ужаснулся от представшего ему вида, ведь становилось очевидно, что не только природа и время приложили к его опустошению руки, но и человек не оставил это строение без своего пристального внимания. Об этом сразу же можно было судить по разбитым стеклам, а местами и выставленным рамам, отсутствующим дверям и разбросанным по территории носимым вещам. «Вот, варвары, хорошо поглумились! – вырвалось у бывшего участкового, всю свою жизнь занимавшегося с проявлением именно такого характера человеческой жадности и безнравственности, сочетающейся с наглостью, беспринципностью, а главное, нежеланием работать, но быстро поживиться за чей-нибудь другой счет. – Даже здесь меня ждет полный крах и падение».

Однако и это были еще не все неприятности, что ожидали наследника, когда он пересек порог отчего дома: прямо в холе, на установленном там диване, расположились два грязных, невероятно вонючих бомжа, чей омерзительный запах стал бить в нос новоявленному хозяину, еще когда он был на удалении десяти метров от дома, которые, напившись вдосталь спиртных напитков, сейчас предавались спокойному, в меру счастливому и безмятежному сну. Выглядели они отталкивающе – люди без возраста – один страшнее другого и были даже чем-то внешне похожи: у обоих были грязные, оборванные одежды, явно полюбившиеся хозяевам, ведь они могли спокойно их поменять на многочисленные, более новые, шмотки разбросанные здесь по округе, а также сохранившиеся и во внутренних помещениях дома; оба были заросшие давно немытыми волосами, отличавшимися только цветом, у одного были черные с проседью, второго рыжие, тоже начинающие обильно седеть, и курчавыми бородами, обляпанными грязью и остатками пищи (очевидно, у тех был сегодня праздник и они смогли где-то очень выгодно поживиться); и тот и другой были обуты в изрядно потрепанные ботинки военного образца с отсутствующими шнурками, что свидетельствовали о неоднократных посещениях полицейских участков, причем никак не в качестве потерпевших. Если касаться различий, то рыжий был несколько выше черного и немного худее, а еще у него «красовался» огромный «фингал» под правым глазом, у второго же расплылась гематома под левым.

Не стоит говорить, что улицезрев подобных, незваных конечно, гостей, душа отставного блюстителя правопорядка наполнилась страшным негодованием – да что там негодованием? – попросту жутким гневом и сопутствующей ему безразмерной яростью. Не говоря вначале ни слова, не давая «пришельцам» даже проснуться, Павел твердым уверенным шагом проследовал к мирно посапывающим отщепенцам социального общества и, не желая испачкать руки, одновременно, подчиняясь сохранившейся со времен службы привычке, предостерегающей от возможности подцепить какую-нибудь чудовищную заразу, бывшую гораздо страшнее коронавируса, начал нещадно пинать обоих мерзкого вида бомжей ногами, обутыми в дорогие ботинки прочной, надежной конструкции. И вот тут уже полились словестные излияния, сопровождающие выплеск всего того гнева, что копился в душе отвергнутого и преданного мужчины все последнее время, и требующего своего непременно выхода:

– Ах вы, мерзкие «твари», «бомжары» проклятые, вы понимаете, вообще, к кому вы сейчас приперлись?! Да я вас в два счета «уделаю» и не одна милиция не будет искать ваши трупы! Кто вам дал право селиться в мой дом и загрязнять его своим запахом, а самое главное, гнусным присутствием.

Все эти выкрики сопровождались отборнейшей нецензурной бранью, и ошалевшие от такой побудки, узурпировавшие жилище, так называемые несанкционированные хозяева вырывались из счастливого сна беспрестанно сыпавшимися на них, можно не сомневаться, довольно чувствительными ударами. Через несколько минут синяк рыжего превратился в огромную гематому, а лицо черного сплошь покрылось синюшной мрачной окраской и, местами лопаясь, разбрызгивало по округе наполненную гнилью зловонную кровавую жидкость. Физиономия первого пока еще держалась, так как следует уточнить, что второму, поскольку он оказался на краю дивана, дальнем от выхода, доставалось во много раз больше, ведь, съездив пару раз тому, что был ближе, рассвирепевший наследник продвинулся дальше и тут уже дал полную волю мгновенно вырвавшемуся на «свободу» неистовству. Не понимая, что же в действительности случилось и откуда, а главное за какие грехи, на них обрушились все эти несчастья, бомжи, соскальзывая с дивана и пытаясь ползти по гладкому полу, наперебой голосили:

– Что?! Что такое?! Мы никому ничего плохого не делали! Живем здесь, в пустующем доме, никому не мешаем и никого совершенно не трогаем! Объясните: в чем состоит наша вина? Мы немедленно все поправим.

Однако не тут и было: Павел свирепел все больше и, вдыхая в себя запах хоть и пышущей смрадом, но все-таки крови, не считал нужным остановиться, а беспощадно избивал этих опустившихся на самое социальное дно, уже определенно решившись: «Забить «мерзавцев» до смерти!» Одному – тому, что досталось намного меньше – удалось где-то сообразить своими давно высохшими от алкоголя мозгами, что необходимо вырваться из этого кромешного ада на улицу и звать что есть мочи на помощь. Так он и сделал, однако, видимо, этот излучающий неприятных запах мужчина совсем позабыл, что дом расположен в глухом лесу и что на протяжении двадцати километров не может быть ни одного нормального человека, хотя, если судить объективно, такая возможность была: время было весенние, самая пора для созревания ранних «бабур», либо сморчков, а также прочих даров лесного массива, так манящих собой деревенских жителей, сдающих их под видом деликатесов в городские кофейни и рестораны.

В дому же тем временем происходило настоящее смертоубийство, и кровь у бомжа текла не только уже из лопающихся кровоподтеков, но и изо рта, и из ушей, и прочих отверстий. Избиваемый человек только хрипел, отхаркивался и всхлипывал, слабо соображая, что происходит вокруг, а Аронов пинал уже туловище, на коем не было видно ни единого мало-мальски не тронутого побоями места. Не оставалось сомнений, что если безжалостный мститель сейчас не уймется, то дальше он уже будет пинать вонючий окровавленный труп. Что-то такое, видимо, промелькнуло и в голове у бывшего полицейского, еще совсем недавно призванного охранять закон и порядок, и, наверное посчитав, что один враг уже жестоко наказан, бывший блюститель правопорядка устремился на улицу, чтобы окончательно довершить свое ужасное мщение и чтобы проучить того, второго, нахала, посмевшего нарушить память родителей и святость построенного ими жилища.

Тот в это же самое время, прихрамывая на поврежденную от первого знакомства с хозяином ногу и вереща что есть мочи: «Спасите!», перебрался уже через рухнувшее на землю звено некогда высокого и сплошного забора и теперь ковылял в сторону густой лесопосадки, где вполне было можно спрятаться, а затем затеряться. Павлу казалось, что это будет несправедливо и что он непременно должен был наказать обоих нарушителей спокойствия его отчего дома, поэтому бросился вдогонку за удирающим бедолагой. Нагнал он его уже порядочно углубившимся в лесопосадку, но такой ненависти, какая кипела в нем в первый момент, когда он имел неудовольствие улицезреть обоих вонючих мерзавцев, в нем сейчас уже не было. Очевидно, она «подспала» от быстрого бега и свежего воздуха. Беглец же, услышав за свои спиной тяжелый, все более приближающийся бег сильного и крайне опасного в этого миг бывшего полицейского, справедливо сообразил, что скрыться все равно не сумеет, поэтому сам, без чьей либо помощи, посчитал лучшим рухнуть на землю и, перевернувшись на спину, сделал жалобное лицо, наполнил глаза слезами и, лишь только Павел приблизился, стал молить о пощаде:

– Пожалуйста, не трогай меня, мы не знали, что это дом такого человека, как ты. Поверь, если бы только такое подозрение закралось к нам в голову, мы бы ни за что на свете не сунулись в эти хоромы, а нашли бы себе другое, более простое, пристанище.

Аронов, как уже сказано, не был уже настроен так кровожадно, как даже несколько минут ранее, но в запале, пока бомж произносил свой молящий о снисхождении монолог, все-таки десяток раз съездил его прочным ботинком по лицу и остальным частям гниющего и излучающего смрад тела. Наконец, вероятно исчерпав мстительность своей в основном дружелюбной натуры и выплеснув весь тот негатив, какой копился в нем последние несколько месяцев, мужчина смог все же остановиться, причинив этому, проще говоря, просто попавшему под «раздачу» и, в принципе, беззащитному человеку гораздо меньшие повреждения, не доведя выброс своих эмоций до более тяжких последствий.

– Пойдем, – сказал он, тяжело дыша от душившего его гнева, – заберешь своего товарища и мотайте, на «хер», отсюда подальше, пока я не зашелся сердцем и обоих вас здесь не прикончил.

Бомж, отхаркиваясь кровью и утирая перепачканные с грязью кровавые слезы, не возражая поднялся и послушно поплелся следом за отставным офицером. Однако, когда тот достиг пределов своего хозяйственного участка и обернулся назад, то обнаружил, что вынужденный спутник удивительным образом испарился, не оставив о себе из напоминаний, даже своего вонючего запаха.

– Хорош друг, – скорчил бывший полицейский презрительную гримасу, имея в виду взаимовыручку двух социально «опущенных» личностей, – ну что же, придется самому от него избавляться.

Рыжий так и продолжал лежать в том положении, в каком его недавно оставил отставной полицейский, в форме эмбриона, скрючившего руки и ноги, и не подавал признаков жизни, лишь только то раздувавшийся, то вновь уходящий внутрь носа кровяной пузырь свидетельствовал, что этот человек еще жив. Не долго думая, совсем даже неглупый и юридически подкованный в недавнем прошлом защитник правопорядка, мгновенно сообразивший, чем может вылиться условно-осужденному внезапная смерть пусть даже и такого никчемного, но все-таки человека, тут же вызвал по мобильнику скорую помощь, намереваясь не дать этому «куску пахнущего дерьма» благополучно скончаться. Однако приехавшие медработники вдруг совсем неожиданно заявили, что транспортировкой таких «опустившихся» личностей – а тем более их спасением! – они заниматься не будут, и пускай хозяин дома сам думает, куда бы эту издыхающую «мерзость» пристроить.