Полукровка
Шрифт:
Судьба, он был таким глупым. И он не собирался останавливаться.
Потому что никто не сказал ему, никто не предупредил о том, насколько увлекательными будут такие чувства.
Затем она улыбнулась ему, позволив Дарраху укусить один из пальцев, зажатых между его детскими лапками.
Сердце Орека забилось в неровном ритме.
Внутри него всегда было уродство, часть, которая причиняла боль, завидовала и желала, и даже она была влюблена в нее. С ней, для нее, все было по-другому — темное чувство
Когда он мог, он просыпался раньше нее, чтобы начать утренние приготовления и прибраться в лагере. Он поднимал ее рюкзак с земли, чтобы она могла просунуть руки в ремни. Он придерживал уголки одеял, когда она настаивала на том, чтобы аккуратно сложить их перед отправкой в путь. Он всегда отдавал свой лучший мех, — заслуга этой темной части души, нуждавшейся в том, чтобы ей было тепло, комфортно и безопасно.
И чтобы она была окружена чем-то, что пахло им.
О, да. У него были большие неприятности. Раньше он никогда не заботился о чем-то или ком-то, считал себя неспособным к этому.
Но он был более чем способен — и так, так хотел.
Упрямая женщина настаивала на том, чтобы все делать самой, и даже пыталась заботиться о нем. Он позволял ей, когда это означало прикосновения, и, честно говоря, не только темная сторона хотела впитать в себя ее внимание. Он позволял ей быть полезной, нанося мазь или подавая ему ужин. Казалось, она хотела этого, и ему нравилось наблюдать за ней. Когда ее внимание было сосредоточено на задании, он мог смотреть на нее сколько угодно, не опасаясь быть пойманным.
Действительно, волчонок.
— Выглядит безопасно? — спросила она, вставая. Она кивнула в темноту, туда, где река протекала недалеко от их лагеря.
У него перехватило горло, и он кивнул.
— Сомов нет? — она с отвращением сморщила нос.
Позавчера утром они видели всего одного, и она содрогалась от ужаса, отказываясь подходить к воде весь остаток дня.
— По крайней мере, никого, кто хотел бы меня видеть.
Она нахмурилась, но все испортила усмешка.
— Тогда я пойду умоюсь.
— Держись у берега.
Махнув рукой, она ушла в темноту, и Орек воспользовался паузой.
Он подхватил Дарраха и взвалил его на плечо, пока готовил их постели на ночевку.
Когда он развернул свой большой мех, что-то выпало на землю со звонким шлепком. Орек опустился на колени и поднял кошелек с монетами.
Лес отозвался эхом от его раскатистого смеха.
Непрерывный дождь барабанил по брезенту, отдаваясь эхом в их маленькой импровизированной пещере. Они и раньше путешествовали под дождем, не торопясь надевать плащи из промасленной кожи и укрывать рюкзаки, но до сих пор к ночи дождь прекращался.
Сегодня вечером не повезло.
Не проливной, но, тем не менее, настойчивый дождь заставил их разбить лагерь пораньше. Ореку потребовалось немного времени, чтобы найти то, что он хотел, и они, наконец, расположились между двумя огромными поваленными секвойями. Своего рода палатка в виде натянутого поверх брезента обеспечивала укрытие
от дождя, но не от холода.Сорча сидела на своем спальном мешке, пытаясь согреть ноги. Ее ботинки стояли у волокнистой коры дерева, поверх были разложены влажные носки.
Поскольку этим вечером костра не было, они разложили свои спальные мешки поближе друг к другу. Сорча втиснулась в дальний угол пространства, образованный примыкающими друг к другу стволами. Орек постелил чуть поодаль, изголовье на уровне ее бедер, так что он будет тем, кого встретит любой глупец, который сунется вынюхивать в их убежище.
Орек, нырнул обратно в укрытие, низко пригнувшись для этого. Он натянул за спиной свой непромокаемый плащ, образовав что-то вроде двери. Это перекрыло большую часть прохода, закрыв их и от света, но также избавив от брызг дождя, падающих снаружи.
Орек тяжело опустился на свой спальный мешок, темнота скрывала большую часть его лица, оставляя только силуэт. Это не помешало Дарраху радостно взвизгнуть, слезть с колен Сорчи и забраться к нему.
— Ты нравишься ему больше.
— Это потому, что я таскаю ему морковку. Не так ли? — спросил он щенка, держа его в оставшемся луче скудного света. — Посмотри на этот живот.
— Я бы накормила его морковью, если бы она у меня была.
— Тебе нельзя ее доверять, — глубокомысленно заметил он. — Если вы будете вдвоем, то вся она вмиг исчезнет.
— Это правда.
Даррах ворчал и рычал, играя с большими, тупыми пальцами Орека.
Сорча наблюдала за происходящим, по крайней мере, насколько это было возможно в полумраке, расчесывая пальцами свои кудри, пока Орек играл с щенком. Он часто делал это перед сном, чтобы утомить его, ведь еноты были ночными созданиями, а Даррах все еще совсем ребенок. Если бы он выспался днем, то не спал бы всю ночь, лазая по ним или роясь в рюкзаках в поисках еды.
— Ах, б'ррук, даррах, — выругался он, когда Даррах попытался погрызть костяшки его пальцев.
Всякий раз, когда енот становился слишком буйным или слишком резким, Орек мягко упрекал его по-орочьи. Она не думала, что он осознавал, когда возвращался к родному языку. Когда он разговаривал с щенком, его язык не казался ей таким уж странным или жестким. Как и большая часть того, что он говорил, это звучало успокаивающим мурлыканьем, от которого у нее поджимались пальцы на ногах.
— Тебе не будет холодно? — спросил он ее, пока щенок боролся с его рукой.
— Нет, здесь довольно уютно.
Большой орк уже занял большую часть укрытия, и стало немного теплее. Она предпочла бы огонь, чтобы хотя бы высушить носки и размягчить вяленое мясо, но и этого вполне хватало.
— Я не знаю, сколько дней у нас есть до того, как ночью ударят морозы, — сказал Орек. — Я могу сделать для тебя палатку из этого, — он коснулся брезента над ними.
— Хм, — она заставила себя подумать, даже когда немедленное отрицание почти сорвалось с губ.
По правде говоря, были моменты, когда она просыпалась посреди ночи, возможно, потому, что слышала странный шум, или потому, что ее тело все еще не привыкло спать в таком незнакомом месте после того, как она провела почти все ночи своей жизни в спальне дома. Когда она просыпалась, то смотрела поверх потухшего огня, выискивая форму его тела.