Поп

Вскоре вернулась матушка:

— Отец Александр, прервись на минуточку. Он не сердится...

— Он не сердится! — пыхнул гневом батюшка.

— Он хотел передать, что добивался разрешения похоронить казнённых по-христиански, с отпеванием. Но ему категорически отказали.

— У кого же он добивался разрешения? У шутштафелей этих? Вот тебе и полковник! — не остывал гнев отца Александра.

— Полно тебе, Саша! — укорила его Алевтина Андреевна. — Иван Фёдорович из кожи вон лезет.

— Никакой он не Иван Фёдорович! А обыкновеннейший... Розенкранц и Гильденштерн, — припечатал батюшка.

86.

Утром следующего дня он встал раньше всех, тихо собрался и ушёл из дома в брюках, рубашке и лёгком старом престаром плащике. Вывел из сарая велосипед и уехал из села. Матушка нашла записку: «Не беспокойтесь, буду к обеду». Тем временем отец Александр ехал по псковским просёлкам, держа путь строго на запад. Со вчерашнего он всё-таки был ещё не в себе, как бы слегка тронувшись рассудком. Он уверенно держал руль велосипеда, крутил педали сильными ногами, а перед его взором то и дело выплывали картины того, как люди убивают людей. То немцы расстреливали русских солдат, то русские солдаты запрыгивали в немецкий окоп и резали немцев, то немец гнался за девушкой, а, не будучи в силах догнать, стрелял ей вслед из ружья, то русский врывался в немецкий блиндаж и сыпал из автомата по сидящим там фашистам... Отец Александр отчётливо осознавал, что всё это происходит именно сейчас и именно здесь, в этом мире, созданном Богом и искажаемом сатаною. Он понимал, что на него свалилось тяжкое горе — дар провидения, и всё, что мерещится, в действительности происходит где-то, далеко или близко, но всё это не бред, а происходящее наяву.

— Ну конечно, иначе бы я видел не этих, а то, как вешают тех, вчерашних, — логично рассуждал он сам с собою.

Через некоторое время он добрался до берега священного озера, на котором его небесный покровитель одержал великую победу, и поехал вдоль берега к тому самому месту. Наконец, бросив велосипед, отец Александр оглянулся внимательно по сторонам, снял с себя одежды, оставшись в одних трусах, и отправился в воду. Некоторое время он плыл, потом стал нырять, до самого дна, нырял и шарил по дну в поисках чего-то, о чём мысленно просил. Выныривая, осенял себя крестным знамением и, глядя в небеса, умолял:

— Дай мне! Святый благоверный княже, солнце земли Русской! Дай мне свою победу!

И снова нырял. И снова выныривал с мольбой:

— Ну позволь мне найти её! Святый Александре!

Так повторялось много раз, покуда он не выбился из сил. Только тогда, помня о жене и детях, о прихожанах и о своём пленном воинстве, помня то огромное количество людей, ждущих его и любящих, отец Александр выбрался на берег, сел на песок и огорченно заплакал.

И сказал ему Александр:

— Что ти дам, аще того же лета всё ото дна было поято. Но прииду скоро, и со мной во орду поидеши.

87.

С этого дня батюшку нередко стали посещать видения, особенно когда поволнуется. Чаще всего виделось ему его воинство, как немцы гоняют его на разные трудовые повинности — чинить дорогу, валить лес, строить или ремонтировать здания. А однажды ночью батюшка проснулся с чётким осознанием того, что под малым куполом храма кто-то стонет. Он встал, тихонько оделся и отправился в свой храм. Шёл по ночному селу и сам себе удивлялся:

— До чего же ты чудной стал, отец Александр!

Под купол можно было проникнуть через отдельную лестницу в пристройке с северной стороны. Распугав там голубей, которые бешено метались во все стороны и пару раз погасили крыльями свечу, священник полез на карачках до деревянной двери, открывавшейся кверху, на ней висел замок, но батюшка прихватил ключи. В барабане под малым куполом имелось помещение, достаточное, чтобы в нём расположить человека. Предвидение не обмануло батюшку. Он обнаружил Луготинцева. Лёшка был ранен, голова его и предплечье обвязаны бинтами. Он спал и во сне тяжко стонал. Отец Александр не хотел его будить, но Алексей вдруг сам проснулся, приподнялся, тревожно вглядываясь в своего ночного гостя.

— Лежи, лежи, — сказал отец Александр.

— А, это вы, батюшка, — облегчённо вздохнул раненый.

— Как же ты тут очутился?

— Мне Николай Николаевич помог. Я к нему пришёл, а он меня сюда.

— И давно ли?

— Не помню. Дней несколько назад.

— Это он хорошо придумал. Никто и не догадается, что тут кто-то может прятаться. Вот только свет в окошке могут увидеть. А мы окошко фанеркой, вот. Тебе принести чего-нибудь?

— Спасибо, мне Николай Николаевич всё приносит.

— Не холодно?

— Да нет пока.

— Ну, лежи, прячься. Ишь ты, бывают подпольщики, а у меня завёлся подкуполыцик!

88.

На другой день отец Александр весело сказал Торопцеву:

— А я нашёл твой клад, Николай Николаевич.

— Да что вы! А я-то думал, никто не догадается.

— Никто и не догадается. Это только у меня чутьё. Вот дела! Бывает подполье, а у нас с тобой, Николай Николаич, создалось подкуполье.

Ему очень нравилась эта мысль, и он часто к ней возвращался, с улыбкой думая про своё подкуполье. Подкупольщик Алексей получал всё необходимое — еду, перевязку, обеззараживающие медикаменты, и вскоре дело пошло на поправку. Раны на голове и в предплечье стали быстро заживать. По ночам он уже вылезал из своего убежища, спускался и выходил на двор, потом батюшка сидел у него, угощал тем-сем и беседовал:

— Вот ты знаешь ли, кто тебя спасает сейчас, прячет от немца?

— Простите, батюшка! Я ж хотел убить вас, а вы... Спасибо вам.

— Не нам, не нам. Ты сейчас под шлемом самого Александра Суворова. Спросишь, как? А вот так. У моего храма два купола. Большой и малый. И обоим я дал имена. Большой, само собой разумеется, князь Александр Ярославич, победитель шведов и немцев. А малый — непобедимый полководец Александр Суворов. Так вот, ты под шапкой Александра Васильевича Суворова скрываешься, знай это.

Но в разговорах с Торопцевым отец Александр ввёл условное конспиративное обозначение для подкуполыцика: «барабанный житель».

— Сегодня барабанному жителю творожку отнесу.

— Скоро барабанному жителю придётся искать иную прописку, ночами становится холодно.

Матушка заподозрила и проследила за отцом Александром. Как ни крути, а пришлось и ей открыть тайну подкуполья. Конечно, она взялась жадно пилить мужа:

— Как же ты стремишься к тому, чтобы нас всех погубить! Ну, прямо как вот несёшься на всех парах к погибели! Как будто вокруг тебя не люди, а игрушки. Зачем ты этого разбойника спрятал под куполом?

— Вот что: пойди в комендатуру и донеси на меня!

— И не стыдно такую пакость про меня говорить?

— Ну а что же ты, Аля, сама меня в столь сильных грехах укоряешь?

— Ох, горе моё, беда ненасытная! Мало того, ещё и жиденюшка твоя того.

— Чего того?

— А приглядись-ка к ней. Она и сама себя уже видит. Только ты у нас ничего не замечаешь.

Ева с того дня, как казнили партизан, стала беспокойная. Однажды подошла к батюшке с вопросом:

— Батюшка, скажи честно, я похожа на еврейку?