Поп

Из Москвы прислали новое начальство. И вот уже некто Невский, с важным видом осматривая партизанский лагерь, говорил Луготинцеву, Табаку и Муркину:

— А где у вас аварийные посты запасов продовольствия? Нету? Ну и ну! Непорядок. А ночные огни есть? Тоже нет? Полный хаос! Землянки у вас грамотно устроены, а вот вам ещё схема строительства чума. Чум — превосходная вещь. Пригодится. А вы кто, девушка?

— Я медсестра. Тамара Лебедева, — обозначилась та.

— Красивая, однако! Подобную медсестру полностью одобряю!

— Командир отряда Климов! — вышел навстречу Невскому Климов.

— Что же это вы, товарищ Климов, своих бойцов не обучили системе сигналов? Я сделал знак «Все ко мне!», никто даже не почесался. А если я вот так делаю, это что значит? — Он вытянул вперёд руку и так подержал. — Ну? Тоже не знаете? А это значит — «Вижу противника!» Ну ничего, я вас всему обучу, как грамотно вести партизанскую борьбу.

— А вы, собственно...

— Невский Наум Захарович. Назначен к вам в отряд комиссаром.

Такая фамилия понравилась ребятам:

— Ого! Невского нам надо!

— Давно ждём! — гоготали они.

— Поведёшь нас на Ледовое побоище, товарищ комиссар?

— Отчего же нет?

Радостно было слышать такое Луготинцеву.

— Поставьте конкретную задачу, товарищ комиссар. Предлагаю начать карательные акции против тамошних полицаев. Скоро немцев погонят на запад, эта сволочь уйдёт вместе с ними. А не хотелось бы.

— Не только полицаев, не только, — кивал товарищ Невский. — Там много есть и других фашистских прихлебателей. Но об этом потом. Важное сообщение: под Сталинградом, товарищи, одержана полная и сокрушительная победа. Ура!

— Ура-а-а!

В июле пришли хорошие вести о мощном наступлении в Центральной России — под Курском, Орлом, Белгородом.

— Пришло время и нам наступать, — говорил Луготинцев.

В начале августа партизанское командование дало добро на совершение рейда в район Чудского и Псковского озёр. В мобильную группу вошли Невский, Луготинцев, Клещёв, Табак, Муркин и ещё пятнадцать человек. Двигались от берегов реки Плюсы лесами на юг, мимо Шипилина, Горки, Полны, Низовиц, другой Горки, Ремды, Козлова. Наконец, добрались до Закатов. Ночью Луготинцев побывал у Торопцевых. Те приняли его как родного, ведь он теперь был сирота. Николай Николаевич подробно рассказал ему, где расселены полицаи Владыкина. Основная их база была в бывшем доме колхозного начальства, в котором в первое время по приезде в Закаты жил отец Александр. Ещё несколько полицаев жили в бывшем доме Луготинцевых, другая группа размещалась в соседнем доме.

— Только будьте осторожны, ребята, — попросил Торопцев. — Они сейчас каждого куста боятся. Немцы-то поговаривают, что и отсюда придётся им отступать. И прихвостни ихние чувствуют себя неуютно.

— Спасибо, Николай Николаевич, — говорил Лёшка. — Вы ведь мне как отец. Я Машу никогда не забуду. И ни на ком не женюсь.

— А вот это зря. Война пройдёт, женись обязательно. Хочешь, на моих женись — чем тебе Надька или Катька хуже Маши?

— Ладно, я подумаю.

В ту же ночь, перед самым рассветом, Табак и Муркин возле большого дома на улице Красной тихо сняли часового. Сразу после этого с трёх сторон партизаны быстро вломились в окна и вырезали всех шуцманов, из которых половина так и не проснулись, потому что были мертвецки пьяны. Некоторые успели только вскочить с кровати и тотчас получить нож под сердце. Четырнадцать предателей в считанные минуты дружно отправились в преисподнюю. А вот самого Владыкина в доме не оказалось.

— Не он. И это не он. И это не Владыкин, — говорил Луготинцев, осматривая трупы.

— Нету его тут. Жаль! Главного мерзавца-то и не порешили!

Учинив расправу, отправились продолжать пиршество.

Но когда партизанский отряд приблизился к дому, где родился и вырос Лёшка, произошло то, чего никто не ожидал. Там ночевали шуцманы Овшистко, Журавлёв, Петрик и ещё четверо, включая Владыкина, который накануне напился и крепко спал. Овшистко проснулся среди ночи в страшном смятении и завизжал, как поросёнок, которого идут резать. Бегая по комнатам, он будил всех и кричал:

— Убивать! Нас убивать идут! Убива-а-ать!

— Ты что, офонарел? — спросонок ворчали на него товарищи по предательской работе. Но он продолжал верещать, схватил автомат и принялся палить то из одного окна, то из другого, то из третьего. Тут и Журавлёв в рассветных сумерках различил, как к дому умелыми перебежками стремительно приближаются вооруженные люди. Тогда уж все схватились за оружие и стали отстреливаться из окон. Завязался бой. Пули, как пчёлы в улей, летели в дом Луготинцевых, круша в нём всё подряд. В ответ летели пули из дома по нападающим. Но успех был на стороне партизан. Муркин сумел незаметно подползти к самому дому и бросить в ближайшее окно подряд две гранаты. Далее исход сражения был предрешён. Ворвавшись в дом, партизаны добивали раненых шуцманов. Долго никак не могли прикончить Ластика Овшистко. Он верещал, но, сколько ни кололи его штыком, никак не отправлялся на тот свет. Лишь с десятого удара дернулся и, наконец, затих.

— Владыкин! — радостно воскликнул Алексей, перевернув одну из кроватей и обнаружив там затаившегося старшего шуцмана. Тот сквозь пьяный сон услышал битву, сполз с кровати, залез под неё и там снова уснул. Теперь он ошалело таращился на партизан и силился осознать, что происходит.

— Жалко его такого приканчивать, — сказал Табак он же ни бельмеса не понимает!

— Вяжите гада, оттащим в лес и там казним, как полагается, — приказал Луготинцев.

Третий дом брать не решились. Много шума поднялось, вот-вот могли нагрянуть немцы, а с ними будет потрудней. Находившиеся в том третьем доме полицаи приготовились к обороне, но сами напасть не осмелились, не зная, какой силы и численности партизанский отряд ведёт бой в доме Луготинцевых. А иначе партизанам пришлось бы туго. Но они, к счастью, успешно вышли из села и углубились в лес. Боевая операция прошла как нельзя лучше — только трое получили ранения, и из них только одного нужно было тащить на себе, двое других могли передвигаться самостоятельно. В лесу в условленном месте их ждали Невский и ещё двое.

— Докладывайте, товарищ Луготинцев, — сказал Наум Захарович.

— Операция прошла успешно, товарищ комиссар. — Алексей приложил ладонь к козырьку фуражки. — Бойцы Серёгин и Тимофеев легко ранены. Боец Груздев ранен в живот и находится в тяжёлом состоянии. Остальные бойцы целы. В селе Закаты почти полностью ликвидирована группировка предателей-полицаев. Уничтожено двадцать шуцманов, находившихся на службе у врага. Главарь Владыкин связан и доставлен сюда. Вот он, товарищ Невский. Пьян, скотина!

— Превосходнейше, превосходнейше, — потирал руки политрук — А каков немецкий гарнизон в Закатах?

— По данным, полученным от товарища Торопцева, немцев в селе около двух десятков, не более.

— Нет, временно придётся затаиться и лишь спустя какое-то время совершить нападение. Кстати, в Закатах действует ещё православная сволочь. Местный поп. Мне известно, что он пропагандирует покорность врагу, снабжает гитлеровцев продовольствием, которое собирает по всем окрестностям. В наших руках возмездие!

— Товарищ Невский, разрешите не согласиться. Отец Александр — хороший поп. Он не агитирует за немца. А к тому же он собирает продукты и одежду для расположенного неподалёку отсюда в Сырой низине концлагеря. Спасает наших военнопленных.

— Что же тут похвального! — возмутился Невский. — Сдавшиеся в плен — те же предатели. У советского правительства и коммунистической партии на сей счёт твёрдая позиция. Никакой пощады тем, кто оказался в плену у фашистов! Что за мягкотелость поведения, товарищ Луготинцев!