Поселение

Дело в том, что если до делянок было не больше пятнадцати километров - я ходил на работу пешком. Вставал часиков в десять и, кофею выкушав, не торопясь - грибки, земляничка - топал на свою площадку. Как раз к обеду приходил, когда уже есть что принимать. Все менты, кроме молдаван, на мой режим дня сквозь пальцы смотрели, дежурство же Доноса и Гроссу для меня всегда кичей заканчивалось.

Сутки с выводом, то есть одну ночь всего - чистая проформа, но и вовсе игнорировать молдаванские докладные ДПНК не мог. У меня же были свои причины не ездить на машине, и я безропотно шел ночевать в ШИЗО, если присуждали.

В конце июля вылез хороший слой красных (только почему-то с белыми шляпками) - тем более глупо упускать: не такой уж у нас разносол, даже рентгеновские посылки учитывая. Хотелось прочесать осинничек вдоль дороги, уговорил Гарика, вместе отправились. Действительно, урожайное местечко оказалось: чуть ли не на каждом метре по семейке (я иногда себе рай таким представляю). Гарик по гребешку холма, а я внизу - режем, увлеклись, даже не перекрикиваемся. Да что перекрикиваться - и разогнуться некогда! Так я чуть башкой в медведя и не вперся. Чудом за полметра глаза поднял. Взглянули друг на друга в упор, по-мужски, и я - бочком-бочком - на дорогу. Тут заорал только:

– Гарик! Гарик!
– больше ничего, но экспрессии вложил достаточно. Гарик мне потом сказал, что понял все без разъяснений.

То есть он поверху, я понизу, посрамляя Гиннеса, стометровку рванули. И здесь опять накатило на меня: чувствую - не могу в таком темпе больше, догоняет меня косолапый или нет - не могу, всё. Пусть терзает.

Остановился, оглядываюсь - на том же месте, где я на дорогу выскочил, - голова из кустов торчит, смотрит на меня. Даже печаль во взоре мне почудилась, хотя не ручаюсь с такого расстояния. Гарик, бурно треща, ссыпался по склону, задыхаемся оба, хохочем.

– Грибы-то не растерял?

– Какие грибы, Ленчик! Я так перебздел - чуть прямую кишку не потерял, а ты - грибы!

– Чего перебздел-то? Ты ж далеко от медведя был.

– Так ты бы свой крик слышал... Это меня в Судный день будить будут таким криком.

И до вечера я потом радовался и грустил. Так чудесно это вплавленное в память:

взгляд в упор и круглая башка из кустов, а печально - что да, лучший мир впереди, и все там прекрасно - верю и уповаю, но вот такого: стремглав от зверя

– и в хохот: спаслись!
– не будет уже. Это - чисто наше, земное. Немножко жаль небожителей. Нет, не как Муму - но все-таки.

XXXIII

Единственно правильное отношение ко времени: оно должно скорей пройти. Не какою-то частью, а целиком, без остатка. Высшее обетование нам: "Времени уже не будет", - за что и люблю Апокалипсис.

Невыносимо же, чудовищно представить: дление, дление, дление - неизбывно, без конца. Но пока сидишь - обманываешь себя: мол, там, на свободе, - другое время, благое, драгоценное. Чепуха. Не надо обольщаться ничем оно не лучше тюремного.

Ну, свобода. Обертка из золотинки - а внутри? Становишься непоправимо вольным:

вмиг слетает зэковская беспечность, добродушие. Разучиваешься радоваться нормальным радостям: хорошей делянке, письму, летящим дням... Делаешься расчетливым, озлобленным хамом - как все кругом. С волками жить...

Да, вот прозвенит у каждого - и располземся по своим норам, выводить потомство, недолюбливать друг друга: русоволосые - узкоглазых, хохлы москалей, все хором

– евреев (эти даже среднеазиатам ухитрились на нерв наступить). Оттого я, зайдя в лесную столовую, и любуюсь букетом: Гриша Гайнуллин, Кажу, Ара, Кацо, Миша-узбек (Таш-Мухаммед, вроде, по паспорту) - будто чувствую: осени поздней цветы запоздалые, никогда нам больше не то что повоевать плечом к плечу, но и посидеть вместе не придется.

Тогда еще даже прибалты всерьез не гоношились, но предвидеть было нетрудно: с антиалкогольной кампании началось - значит, далеко зайдет, добром не кончится.

Одно дело - ходовую протянуть у развалюхи, другое - с горы ее толкнуть. Конечно, повыскакивают все, дураков нет. Не ждать же, когда, как Лебедиха, мордой в грязи захлебнешься.

Интернационал наш семейную жизнь обсуждает. Гриша недавно женился на местной, вот и зацепились языками, высказываются поочередно.

– Я вам сейчас свою покажу, - это Миша, полез в карман. Смотри-ка, и в лесу с собой.
– Вот. Это третья у меня.
– Показывает хмуроватую узбечку, под сорок.

(Мише за пятьдесят.)

– А с теми-то что, развелся?

– Зачем развелся? У нас это нет, крепкая семья. Умерли. Раком болели. Жизнь тяжелая.

На Мишиной морде, даже после шестеры лагерной, - следы былой холености.

– Когда эта умрет - хочу на русской жениться.

– Она еще тебя переживет, не загадывай.

– Нет. Ей двадцать пять уже. Больше десять лет не продержится. А мне шестьдесят два будет - зачем умирать?

– Думаешь, русачки покрепче?

– Да. Хорошие женщины, не ленивые. Я хочу свое дело иметь - русско-узбекская кухня, будем людей кормить.

Здесь мы покивали - что да, то да, готовил Миша здорово. Предыдущий повар, грузин (не Кацо, молодой обалдуй), не утруждал себя рецептурой. Покупал в поселковом магазине свинячью башку, сало из нее вырезывал кубиками и в кипяток бросал - готов супешник. И хавали мужички! Жиринки плавают - стало быть, законная бацилла. А на второе - рожки или яйца вкрутую. Так бы и самозванствовал, душегуб, но нарвался на Гешину бригаду.

Приехали как-то ребята на тракторе, не поленились - из чистого любопытства. Я-то их разбаловал, изнежил: такие харчо каждый день в ведре импровизировал от нечего делать - сам на себя удивлялся. До тюрьмы и яичницу не умел толком, откуда взялось?

Отведали мои гурманы свинячьего кипятка, ковырнули склеившиеся рожки - и полезли обратно на трелевщик. Повар не обиделся, но деньги потребовал: у него на полтинник все меню скалькулировано. А вот этого делать было не надо. Тем же вечером подправили ему Геша с Ванькой носовую горбинку и пообещали назавтра его собственные яйца сварить - тогда, мол, и заплатят по полтиннику. Тут, видно, горская гордость взыграла в парне такое хозяйство всего в рубль оценили!
– утром ломанулся к техноруку, перевелся в сучкорубы.

Но Мишина карьера тоже не с роз началась. В первый же день решил блеснуть, потрясти публику и - сверх программы - соорудил беляши. И впрямь в лесу что-то невиданное! Пустил по себестоимости: реклама важнее прибыли, - тридцать копеек штучка. Геша же с Ванькой наводили порядок в системе общепита - как раз после альминой истории было, искали на ком зло сорвать. И беляши подвергли тщательной препарации на предмет: где мясо? за что плотим?

– Здоровский обед сегодня!
– кто-то шел от вагончика, а мне хотелось радостью поделиться.