Поселение
Шрифт:
– Гарик! Там уже зарубцевалось все, опомнись!
– Ничо, ничо, Ленчик. Не понимаешь ты: самый цимус, еще не один лежак под ней раскачать можно!
– Ну, гон у парня, натурально.
– Идем за макаронами. Посидишь на шухере, пока я пошурую, шумнешь, если что.
Нашел дуэнью! Ладно, сижу на крылечке - пусть друган покуражится. Рядом щебечет стайка пахнущих мочой ребятишек. Двоих знаю: дочь Сумарокова, Ксюша, и Павлик, сынишка зэка-кразиста. Третий, самый мелкий, замурзанный - неизвестно, чье потомство. Кричат - заспорили о чем-то на великом-могучем. То есть матюками в основном - нарочитым выговором
– Леня! Бугор! Здорово!
О - это мои орлы: Андрюха с Вовчиком - от пилорамы идут.
– Привет! Вы что, в магазин?
– собираюсь Гарику стукнуть.
– Нет, просто тебя увидели.
– А чего на пилораме-то?
– Так Юрок исчез второй день. Вчера в будке просидели, а сегодня распихали нас кого куда.
– Исчез? Убежал, что ли?
– Да нет, вряд ли. Он позавчера остался на нижнем, сказал - с кразистом приедет, успеет к поверке.
– И не приехал?
– Ну. Но его вещи вольные, деньги - в бараке.
– Так в Вишерогорске пьет с кем-нибудь.
– Нет, уже там искали сегодня - бесполезно.
– И в Говорухе?
– Конечно. Мухин землю роет - ему еще ЧП не хватало.
– Найдут. Не испарился же. А сами-то что думаете?
Вовчик с Андрюхой переглянулись, почесались.
– Мы знаем. К Ленке он пошел.
– К Ленусе? А она вышла на работу?
– Она уже не на нижнем давно.
– А почему вы решили?
– Он уже ходил до этого. Только, Леня, - пусть его еще хоть неделю поищут - мы отдохнем пока.
– Нет, я сейчас побегу докладную писать. Пусть ищут, конечно.
Юрка нашли не через неделю - гораздо позже. Но отдохнуть моим орлам не дали: уже на следующий день в лес перевели. Те же сто кубов. Но у воды, пожалуй, полегче:
ветерок, гнуса нет почти... Не раз, наверное, Вовчик с Андрюхой бугровскую любовь проклинали.
XXXVI
Разузнал я у местных насчет рыбалки, удочки смастерил, уфаловал Гарика (он не любитель), и отправились мы с утра вниз по Серебрянке. С наживкой чуть не оплошали - я никак червей не мог накопать, и Гарик предложил опарыша развести.
Жара - плевое дело. Но выяснилось, что ловят здесь хариуса, а он на муху бьет, внаплавку надо закидывать. Слава богу: не люблю я этого опарыша. Четверть века рыбачу, а превозмочь себя не умею. Почему так омерзителен опарыш?
– Да ведь это образ кишащей, копошащейся первоплоти мира. Жизнь - до Божьего дуновения. А дунул - и вот: муха. Совсем другое дело. Хоть и дальняя, но уже родня, не отопрешься. Да и не взбредет отпираться - прелесть же! Одно умывание чего стоит.
Наловили мы этой прелести полный коробок, Гарик еще и кукан соорудил заранее, хоть я отговаривал: плохая примета - кукан без улова.
Так и вышло: до обеда хлестали - и не чешуйки. Даже намека на поклевку не было.
– Я и не верил, что тут рыба есть, - Гарик признался.
– Это ведь мертвая речка.
Ты же видел, что во время сплава делается.
Видел.
Кроме баланов - бывает, и трелевщики по руслу скрежещут, заторы разбивают– жуть.
– Но местные ловят же.
– А! Базар один. Не может здесь рыба жить.
Я понимаю, что просто надоело Гарику. А мне - удилище в руках - уже за счастье, до вечера готов дурачиться, благо выходной. Но не упорствую.
– Как тебе баба Нюра-то, Гарик? Знойная женщина?
– Не подкалывай. Со спины - так вполне. Первый раз аж заплакала после.
– От счастья?
– От неожиданности.
Ясное дело, это ведь вроде "Волги" в лотерею - на сочного геронтофила напороться, заплачешь тут.
– Пусть тушенку нам заначивает, пассия твоя.
– Уже схвачено, Ленчик. Кого ты учишь.
Что ж, хоть какие-то дивиденды с Амура. А то утомил этот платонизм. Вон в Катюху сколько сластей вложено, а процента - чуть.
– Знаешь, она хочет, чтобы я с ее дочкой познакомился. Адрес дала.
– А где дочка-то?
– В Красновишерске.
– Молодая?
– Тридцатник. Внучке - восемь.
– Сватает, значит? Веселая у вас семейка будет. Лет через пять и внучка поспеет.
– Да ладно тебе. При чем здесь внучка. Я поделился, что не знаю, куда после звонка причалить, - она и ухватилась. А что - фотку показала, нормальная баба, дочка-то. Мне уж девственницу поздно искать.
– Ну, и в Чалдонии, серьезно, остался бы?
– Нет. Я где-нибудь в средней полосе хочу. Колхозец. Бычков возьму на откорм.
Свинки, там, кроликов разводить. Полсрока уже мечтаю.
Вот это да! Гарик - и свинки! Если б сказал, что в отряд космонавтов собирается заявление подать - я б не так удивился. А он, на мое изумление, дальше развивает:
– Ленчик! Город - это новый срок, без вариантов. А я не хочу больше пусть лучше пристрелят сразу.
– Увы, все так говорят - и половина опять садится.
– У тебя хоть крыша в Питере, мать, кенты нормальные. А я на пятеру раскручусь - и похмелиться не успею. А так - поедем вдвоем, устроимся, пацанку потом заберем...
Я улыбаюсь: уже распланировал все, даже девку не повидав. (Но зря улыбался:
именно так и получилось у Гарика. Мечта созидает реальность, вплоть до бычков и свинок, - сколько раз потом убеждался.)
– Ничего, еще приедешь ко мне на самогоночку, самому завидно будет.
– Да нет, завидовать вряд ли. Я еще не созрел для фермерства.
– Какие твои годы. Мне в двадцать пять тоже крутиться хотелось.
Напророчил Гарик, как в воду глядел. Правда, крутиться мне никогда не хотелось.
Уже от слова-то воротит - что за дела такие: крутиться? Разве это человеческое занятие? Крутится волчок. А волчок, по фене, - анальное отверстие. Ну, крутитесь, крутитесь. Крутые вы мои. Да, но вот насчет фермерства: как раз я теперь в том гариковом возрасте - и точно: тараканов готов разводить - лишь бы не в городе. Напарницы не найти только. Не начать ли со старушек? Глядишь, какая-нибудь и случит со своей дочкой бесхозной... Нет, не получится, сознаю.
Напора мечты не хватает. То есть старушку можно подцепить, но у нее или сын окажется, а если дочь - так замужем, а не замужем - так из Питера - ни-ни, из конуры своей блочной.