Последнее лето
Шрифт:
– Я, с вашего позволения, пройдусь, покурю, – сказал Андрей и спрыгнул на землю. Краем глаза он успел заметить, что исполнительный Виктор уже перебирается с козел внутрь экипажа.
Андрей пошел вдоль дороги, доставая портсигар и с преувеличенным вниманием разглядывая низко нависающие ветви берез, почки которых уже набухали зеленым листом.
Какое счастье, что есть Бориска… Андрей и сам никогда не отказывал себе в радостях плоти, к тому же Инна была весьма отзывчивым товарищем, однако у нее имелись свои странности. К примеру, она не могла лечь в постель с человеком, с которым ей предстояло решать какие-то партийные дела. Она считала, что совместные содрогания могут лишить любовников объективности, если между ними потом, при обсуждении важного вопроса, вдруг возникнут разногласия. Во всем этом, конечно, была изрядная толика софизма. Ведь если деловых разговоров в тот день не предстояло, Инна
А сейчас – сейчас пусть потрудится во имя победы революции Бориска, для того и взят с собой. А то ведь можно было не просить у Шатилова экипаж, не усаживать его кучера в трактире, не покупать его молчания, а просто-напросто взять извозчика. Дешевле бы вышло. Хотя дело не в деньгах, конечно…
О нет, дело именно в деньгах! Ведь Инна приехала сюда не ради чего другого, а только ради денег.
Ради денег Марины Аверьяновой. Нет, теперь – Александры Русановой…
Раздался веселый свист.
Андрей обернулся.
Бориска, уже перебравшийся на козлы, махнул рукой.
Быстро управился, однако!
Андрей торопливо зашагал к экипажу.
Бориска являл собой воплощение ленивой невозмутимости.
Инна сидела, чинно сложив руки на коленях, лицо по-прежнему под вуалью, в одежде не заметно даже намека на беспорядок. Можно было подумать, что здесь только что шел разговор о погоде, а не что иное. Parler de la pluie et du beau temps, вдруг вспомнил Андрей гимназический курс французского. Эта идиома означает «говорить ни о чем».
«Вот именно», – ехидно подумал Андрей.
– Мы сможем позавтракать немедленно, как приедем в отель? – спросила Инна.
– Ну, не совсем, придется сначала оформить ваш номер, – повернулся к ней Павел. – Но если вы желаете, здесь есть недурной трактир…
А что такого, у некоторых после этого появляется зверский аппетит!
– Тракти-ир? – брезгливо протянула Инна. – Воображаю! Нет уж, едем в отель. Вы шутник, Павел.
Фу-ты ну-ты, ножки гнуты! «Тракти-ир», видите ли! Как будто она только что имела дело с принцем крови, а не с сормовским убийцей.
Впрочем, Андрей умел снисходительно относиться к маленьким слабостям проверенных товарищей. А Инна Фламандская была человеком проверенным и надежным. Она выполняла самые деликатные финансовые поручения самого Ленина, и можно было не сомневаться, что ни одна копейка из партийных денег никогда не прилипнет к ее рукам. Помимо заранее обговоренного гонорара за осуществление операции, конечно!
А что? Одни наивные бабочки и мотыльки, лишь только начинающие свой полет к испепеляющему все живое факелу революции, убеждены, что жить можно одними идеалами. То, что Инна Фламандская путешествует первым классом, одевается у самой дорогой портнихи России или в самых фешенебельных maisons de couture, останавливается в самых лучших отелях и обедает в изысканных ресторанах, идет вполне в русле той генеральной линии, которую задал Ленин. Давно прошли те времена, когда он перебивался кое-как и ютился в дешевых меблирашках. В «Лионском кредите» у него счет – № 6420, – где сосредоточены и партийные, и личные деньги. В Париже он жил около парка Монсури (невесть почему так ужасно, Мышиная гора, назвали такую красоту!), в дорогом квартале (близость роскошного парка стоит денег!), в дорогих квартирах из четырех комнат, больших и светлых, – сначала на улице Бонье, потом на Мари-Роз. Семья обладала «в достаточной мере поедательными способностями», как любил он пошутить в письмах. «Волжские продукты», так им любимые, посылались из России, доставлялись специальными курьерами: икра, балык, семга… Он ведь вырос на Волге, Владимир Ильич, он все это очень любил. Лечился он только у хороших врачей. Инна некоторое время назад виделась с Горьким, тот показывал ей письмо Ленина: «Упаси боже от врачей-товарищей, от врачей-большевиков в частности! Право же, в 99 случаях из ста врачи-товарищи «ослы», как мне сказал один хороши й врач. Уверяю Вас, что лечиться надо тольк о у первоклассных знаменитостей!» Горький восхищался талантом Владимира Ильича создавать для своей работы самые лучшие условия и с огорчением говорил, что он так не умеет.
Конечно, он прибеднялся, на самом деле все он умел, Инна была у него на Капри, в Сорренто…
Ну, разумеется, заботиться о себе за счет партийных денег могут позволить только те, кого Ленин называл «ценным партийным имуществом». Он указывал, что партия – не благотворительная организация, не Армия спасения, она может помогать только ответственным
своим работникам, и решительно выступал против «кормления всех без различия». В том-то и дело, что «различия» никуда не денутся даже и после победы мировой революции, к этому надо быть готовыми всем и каждому.Инна была готова и не сомневалась, что навсегда причислена к категории «ценного партийного имущества», несмотря на то, что весьма расходилась во взглядах со многими большевиками и эсерами на необходимость эксов. Ленин был большим поклонником Сергея Нечаева с его «Народной расправой» и теориями физического уничтожения или терроризации «особенно вредных» лиц, беспрекословного подчинения низов вышестоящим революционерам, оправдания любого аморализма, если он служит интересам революции, ибо цель оправдывает средства. Инна же стояла, пожалуй, на точке зрения меньшевиков, которые вечно ставили вопрос о недопустимости эксов и вечно их запрещали… на что никто, впрочем, особого внимания не обращал. Инна, несмотря на свою легкомысленную внешность и легкомысленное же поведение, была очень практичной женщиной (не зря говорят, что именно еврейки, а вовсе не немки наилучшие хозяйки, а Инна по отцу-выкресту была еврейкой) и считала, что эксы – пустая трата времени и сил. Ну, конечно, иногда не совсем пустая, но очень уж нерациональная, если сопоставить дебет с кредитом. Вспомнить хотя бы налет на Тифлисское казначейство. Море крови пролито, Тер-Петросян, товарищ Камо, схвачен и заключен в тюрьму, и куча денег понадобилась на подкуп и запугивание врачей, которые должны были констатировать его безумие… Вроде бы на руках оказалась целая куча денег – взяли тогда 341 тысячу рублей, – но все они оказались в купюрах по пятьсот рублей, номера которых были известны в банках. Разменять никакой возможности! Пришлось отправлять группы товарищей за границу, одновременно в несколько городов. Кончалось это редкими удачами и частыми арестами. Вот и Семашко был схвачен в Женеве… Деньги, можно сказать, так и пропали!
Словом, Инне Фламандской рабоче-крестьянские методики казались грубыми и бессмысленными. Она предпочитала беспроигрышные «житейские комбинации», такие, какой была, например, акция с деньгами Шмидта…
Умер в Москве один человек, Николай Шмидт, оставил деньги юным своим сестрам. Большие деньги – ведь умерший был племянником Саввы Морозова, правда, к тому времени уже покинувшего сей мир. Поскольку и племянник, и дядя играли в свое время в революционные игры, щедро поддерживали товарищей (и не без их помощи, кстати, оба отправились на тот свет!), поскольку, значит, они были как бы свои, то и деньги их, счел Ленин, должны принадлежать партии. Двум особо ответственным товарищам, Таратуте и Андриканису, было предписано влюбить в себя наследниц, жениться, перевести на свое имя имущество и средства супруг – и передать эти средства партии. Два миллиона – хорошая сумма, ради нее можно и под венец с классово чуждой особой пойти, и в постель с ней лечь… С большими или меньшими издержками, но операция «Наследницы» была-таки завершена.
Именно для осуществления подобной комбинации Инна и прибыла сегодня в город Энск.
Экипаж между тем поднялся на Верхнюю Волжскую набережную. Инна завертела головой. Слева была удивительной красоты река, справа – удивительной красоты здания, по изысканности архитектуры не уступающие московским. Особенно вот это, серое, с кариатидами… Можно вообразить, что с ним сделают, когда сюда придут гегемоны! Инна от души пожелала, чтобы победа мировой революции была отсрочена как можно дальше, а гостиница с завтраком оказалась как можно ближе.
О, да вот она, гостиница, уже следующий дом!
Инна приняла руку Андрея, вышла из экипажа, улыбнулась Виктору…
– Скажите, Павел, я смогу еще побеседовать с этим товарищем ближе к вечеру, когда мы решим наши дела?
– Разумеется.
Корректный поклон, строгий взгляд. Прекрасный он человек, Павел! Просто сокровище!
– Павел, вообразите, сколь ответственное дело на вас возлагается, – говорила Инна спустя полчаса, сидя за столом в роскошном двухкомнатном номере, намазывая маслом шестой калач – знаменитый энский, каких нигде больше не сыскать! – и приканчивая третью чашку чаю.
– Конечно, – кивнул Андрей, рассеянно возя ложечкой по блюдцу и с изумлением поглядывая на гостью. «Вот прорва! Главное, тоща, как змея, а мечет-то как! Я двумя калачами наелся, а она… Оголодала там на французских-то пустых супчиках! Или наш Бориска так ее раззадорил?»
– Что-то вы не проявляете особого энтузиазма от моих слов, – Инна с сомнением взглянула на Андрея, потом с тем же выражением посмотрела на последний калач, который тоже как-то уныло, без особого энтузиазма, лежал на блюде. Может, не хотел отправиться вслед за собратьями? Или, наоборот, скучал по ним?