Последний негодник

Он начал, было, что-то выискивать в комоде, но остановился и одарил ее слабой рассеянной улыбкой.

– Ну и что с того, что она была леди? – ответил он. – Нам это не принесло ничего хорошего, так ведь? Думаешь, мы жили бы в этом сарае, водись у нее приданое? Тебе-то что, мисс Высокомерие? Воображаешь себя высокородной леди?

– Это правда, что я похожу на маминых предков? – спросила Лидия, не обратив внимания на сарказм отца. Она научилась пропускать оскорбления мимо ушей.

– Предков? – Он открыл буфет, пожал плечами при виде скудного содержимого и с треском захлопнул. – Подумаешь, велика честь. И каким это образом твоя мама просветила тебя?

– Она написала об этом в книге… в дневнике, кажется, это так зовут, – упорствовала Лидия, – что она леди из старинного благородного семейства. И один из ее кузенов лорд, маркиз Дейн. Она написала, что сбежала с тобой в Шотландию, – продолжала Лидия. – И ее семья очень рассердилась и отсекла ее, как «больной сук на древе Баллистеров». Я только хотела знать, правда ли это. Мама была… странной.

– Вот именно.

В глазах папы появилось хитрое выражение, гораздо худшее, чем обычная насмешка и даже неприязнь, которую временами он, забывшись, не мог скрыть.

Потом, когда было уже слишком поздно, Лидия поняла, что не стоило упоминать о дневнике.

Все, что она могла сделать, только пожелать хорошенько пнуть себя. Но она, по своему обыкновению, спрятала свои чувства, когда он сказал:

– Принеси мне книгу, Лидия.

Лидия принесла дневник, и уже больше никогда его не увидела, как и следовало ожидать. Он исчез, как до того испарялось их имущество и продолжало испаряться в последующие месяцы. Лидия не потрудилась разузнать, заложил ли он дневник ее матери и потом никогда не востребовал обратно или просто продал его безвозвратно. Такими путями он доставал деньги. Иногда он проигрывал, временами выигрывал, но Лидия и Сара редко видели их.

Так же, как и люди, которым был должен Джон Гренвилл.

Два года спустя, несмотря на его бесчисленную смену имен и мест жительства, кредиторы добрались-таки до него. Его арестовали за долги и поместили в тюрьму Маршалси в Саутуарке. После того, как он прожил там год с дочерьми, его объявили несостоятельным должником и освободили.

Для Сары, однако, свобода наступила слишком поздно. Она уже подхватила чахотку и спустя недолгое время умерла.

Из этого опыта Джон Гренвилл вынес урок, что климат Англии вреден для его здоровья. Оставив тринадцатилетнюю Лидию на попечение родственников и пообещав прислать за девочкой «через месяц-другой», он отплыл в Америку.

В ночь отъезда отца Лидия начала свой собственный дневник. Первый прискорбно безграмотный вклад начинался следующей фразой: «Папа упллыл – навсигда, я гаречё надеюсь – и скатиртью дарога».

При обычных обстоятельствах Вир отклонил бы предложение Трента распить бутылку с той же легкостью, с какой сбросил со счетов благодарность этого парня.

Но Вир чувствовал себя не в своей тарелке.

Все началось с проповеди этого хорька Джейнса о продолжении рода, когда любому дураку понятно, что род Мэллори проклят и обречен на угасание. У Вира не имелось намерения заводить сыновей только ради того, чтобы спустя несколько лет стоять и бессильно смотреть, как они умирают.

Во-вторых, ему на пути соизволила попасться эта мегера столетия со своим бешеным нравом. А потом, когда ее Адское Величество с ним покончила, его так называемые дружки стали спорить, кто она такая, откуда явилась, и что из себя представляет тот приемчик, которым она его свалила. Словно они серьезно считали ее, женщину, его противником. И в чем? В кулачном бою!

Трент, в противоположность им, вежливо и мирно предлагал выпить в знак величайшей благодарности и заслуженной награды.

Вот почему Вир позволил Тренту притащиться за ним домой. Позже, приняв ванну и сменив одежду – при участии с кислым лицом, но милосердно отмалчивающегося Джейнза – Вир отправился в город, чтобы дать молодому человеку насладиться ночной жизнью Лондона.

Сие наслаждение не включало посещение мест обитания изысканного общества, где орды изголодавшихся по замужеству молодых мисс запускали коготки в каждую особь мужского пола с деньгами и сердцем. Последний негодник Мэллори скорее дал бы себя выпотрошить ржавым ножом, чем провести хоть три минуты в стае жеманных девственниц.

Взамен экскурсия включала учреждения, где выпивка и женское общество стоили сущие гроши. Если этим вечером его светлости и случалось выбирать места, часто посещаемые лондонскими писаками, если Вир проводил большую часть времени, прислушиваясь не к Тренту, а к другим посетителям, и если герцог весь обратился в слух в двух случаях, когда услышал некое женское имя, то эти события легко ускользнули от внимания сэра Бертрама Трента.

Уж внимания Джейнза они не миновали бы, но тот был надоедливо бдительным парнем, а вот Трент… был не такой.

Лорд Дейн описывал своего зятя, как величайшего простофилю Северного полушария.

Виру через непродолжительное время не составило труда понять, что Вельзевул из сострадания явно преуменьшил настоящее положение дел. Вдобавок к способности запутываться во фразах, из которых сам Бог Всемогущий со всем своим сонмом ангелов никогда бы не нашел дорогу, Трент демонстрировал редкий талант вечно попадать под лошадиные копыта или под падающие предметы, сталкиваться с препятствиями, будь они человеческого или неодушевленного происхождения, или падать с того, на чем ему случилось стоять, сидеть или лежать.

Сначала, все, что Вир чувствовал по отношению к Тренту – в короткие промежутки, когда ум герцога брал передышку от внутреннего возбуждения и беспокойства из-за синеглазых драконш – было изумление, смешанное с весельем. Ему и в голову не приходило продолжить дальше их знакомство.

Позже вечером он изменил решение.

Сразу же после ухода с Вестминстерской арены для петушиных боев, где они понаблюдали, как терьер Вилли давал обещанное афишами поразительное представление, убив за десять минут сотню крыс, приятели встретили лорда Селлоуби.