Потерянная Афродита

– Спросите, что он имеет в виду! – Крикнула любопытная голова из кабинета, – Пусть скажет простым русским языком!

– Это значит, что Пушкин в таком состоянии написал «Онегина», – Отозвался Лёша, переведя свой медицинский бред на человеческий.

Услышав это,летающее тело сделало очередной взмах синими бедрами, раскинув их еще шире, увлажнилось и перевернулось на живот. «Он точно псих, – недоумевала я. – При чём здесь Пушкин?»

– Лёша, Лёша! Так ты иди сюда, посмотри на художницу, она же у меня здесь. – Не унималась Тамара Борисовна.

Она схватила его под руку и потащила в кабинет. Синяя женщина следовала за ними паря по воздуху. Ейстесняться было нечего – она была прекрасна и ее просто распирала надежда на новую жизнь. Перед открытой дверью она накренилась, сделала спокойный и чистый разворот на сто восемьдесят градусов и свободно залетела в комнату, где пряталась голова, и запорхала там, такая же довольная и бесцеремонная.

Голова выглядывала и смотрела из-за шкафа, как оживший рисунок размахивает синими бёдрами и вибрирует животом. «Хорошо, что она безрукая», – подумала Голова, смотря на ожившее творение рук своих с некоторым облегчением. В этот момент она поняла, что у нее нет шансов избежать встречи с Лёшей, который просунул в дверной проем свою голову и смотрел на происходящее теми же безразличными глазами. Мне ничего не оставалось, как высунуться из-за шкафа.

– Здрасьте! – Сказала Лёшина голова.

– Здрасьте! – Сказала моя в ответ.

Потом что-то щелкнуло, мои глаза закрылись, дверь захлопнулась, Лёшина голова исчезла. Тамара Борисовна подошла ко мне и приподняла левое веко.

– Спит, – сказала она.

Синяя женщина упала на пол. Она изогнула стан, чуть приподняла одно плечо, слегка опустила другое и замерла. Бездвижная она походила на статую, утратившую не только руки, но и голову. Тамара Борисовна принюхалась. Моментально в кабинете появился огромный мопс. Он был человеческого роста и вошел как человек. В правой лапе он держал палку сырокопченой колбасы, левой – поправлял на толстом боку кожаную портупею с мобильным телефоном. На его голове была твидовая кепка-восьмиклинка шоколадного цвета в красно-синюю клетку. Он обожал произносить своё имя. «Глотон!» – с ударением на последнем слоге и французским прононсом.

– Кто это? – он указал колбасой на синюю женщину.

– Не твое собачье дело! – ответила Питбуль.

– Почему она без головы? И где её руки? – Глотон встал на четыре лапы и обнюхал синие бедра.

– Не трогай её! – Тамара Борисовна наехала на пса мощной грудью. – И убери свою дурацкую колбасу! Испачкаешь!

– Она спит? Или вы её того? – Глотон посмотрел на Тамару Борисовку с опаской.

– Ты за кого меня принимаешь? – Тамара Борисовна бросила на пса недовольный взгляд. – Зачем ей голова, тупая псина, когда у нее есть это! – она ткнула в спящую пальцем и сунула ему под нос.

Пес потёрся о ладонь и одобрительно закивал.

– Спрячь её где-нибудь! – Тамара Борисовна пошлёпала ладонью по синему животу.

– А если она проснётся? – пёс вскинул лапы вверх.

– Не проснётся! – психотерапевт наклонилась над спящим рисунком и откинула левую ногу в сторону. Нога подчинилась.

– Ох! – пёс прикрыл пасть лапой и встал на цыпочки. Его короткая шея вытянулась как трансформер. Прошло три минуты, Питбуль очнулась.

– Всё! Хватит глазеть! Делай, что тебе говорят!

Глотон подцепил синюю женщину за талию открытой пастью и встал на задние лапы. Её гуттаперчевое тело обвисло как огромные синие усы, выстриженные по неведомой ассиметричной моде. С одной стороны, они были длинными и свисали почти до пола. С другой – на собачью грудь опустились две пышные округлости. Пёс аккуратно потрогал их.

– Вот тупица, – Тамара Борисовна скривила рот. Эта гримаса означала, что всё на свете приходится делать самой. – Ты хочешь, чтобы за тобой увязалась толпа зевак? Переверни её!

Глотон открыл пасть, тело мягко опустилась в его лапы. Перекинул его через плечо, словно длинный синий шарф, надвинул кепку на лоб и вышел.

Он пересёк двор и оказался на Малом Могильцевском. Оглянулся. Никого. Только ветер виден от пушистого снега. Пёс свернул налево и прибавил шаг. Длинный синий шарф за его спиной рисовал на заснеженном тротуаре тонкую извилистую дорожку.

Я открыла глаза и оказалась лицом к лицу с Тамарой Борисовой.

– Где она? – я приподнялась на кушетке и оглянулась.

– Кто? – брови Тамары Борисовны совершили резкий манёвр вверх.

– Женщина… Синего цвета, – я прикоснулась пальцами к вискам, а Тамара Борисовна заботливо провела рукой по моим волосам.

– Дорогая моя, даже не знаю, что сказать, – она сладко улыбнулась. – Здесь никого не было. Только вы и я.

Глава 2. Она съела пирожное Гогена

Когда ты в заднице, психотерапевт становится самым главным человеком на земле. По масштабности фигуры он сравним с родителем, рожающим тебя заново. Хотя нет. Рожаешь ты сам, а он помогает зачать, выносить и родить новую личность. Потому что старой больше нет.

Я сижу на обломках собственной личности.

Детство – сумерки. Ваш крик громко прозвучал в родильной палате. Врач поднимает вас вверх и держит в своих больших руках. Мама улыбается. Вы появились на свет, но это ничего не значит. Вы только засыпаете.

Взрослость – рассвет. Что может вас разбудить, если вы спите так крепко? Например, что-то очень тяжелое – развод с мужчиной, от которого вы полностью зависите, или страшное – смертельная болезнь близкого человека, или предательство – вы вдруг узнаёте, что всю жизнь были обмануты тем, кому больше всего доверяли. Возможно, это страсть, которой вы никогда не испытывали. Вы бутылка горячего шампанского. Вас встряхнули и выдернули пробку. Взрыв! Вы открываете глаза и видите другой мир.

Мой сын решил, что в этом мире ему больше делать нечего. И мне надо с этим жить, ходить на работу, в парикмахерскую и магазин, понять, кто виноват и что делать? В этой творческой задаче главным помощником стало мое бессознательное. Оно заявило о себе ярко и неожиданно, поместив меня в тело Поля Гогена. Ранним утром того самого дня, когда космический аппарат «Рассвет» достиг планеты Церера, я открыла глаза, села на кровати и сказала: «Она съела пирожное Гогена». Потрогав свои ноги и голову, я бросилась к письменному столу и записала вот что:

«Мы были кафе. Тусклый свет, бурые стены, мои плечи опустились под тяжестью чёрного пальто. Вокруг так темно, что я едва различаю происходящее. Со мной несколько вертлявых девиц, не помню, где подцепил их и зачем притащил сюда, но кажется, они мои друзья. Друзья состояли из мясистых губ и грудей, едва державшихся на их тонких спинах. От мрачных мыслей я стал массивным и тяжелым как дубовый стол, за которым мы сидели.

Заскучав, я пробежал взглядом по стойке бара и увидел на ней воздушное пирожное, нежный белый полушар, трогательный и ранимый, лежащий на тончайшей голубой тарелке. В желании им обладать, молча встал и купил его. Моя усталая и задеревеневшая рука поднесла к лицу сливочное пирожное, похожее на маленькую Луну. Вдохнув его аромат, я вернулся к столу, окутанный облаком вдохновения. Девицы о чём-то живо болтали. Их ноги были важно закинуты одна на другую, локти бесцеремонно лежали на столе, а длинные крючковатые пальцы выделывали в воздухе разные кренделя, пытаясь придать смысла их бессмысленной речи. Я поставил пирожное подальше от них и ненадолго отлучился.