Потерянная Афродита

В моем выброшенном мешке, оставшемся за красной чертой, муж-алкоголик и пара любовников. В моей семье было много алкоголиков. Конечно, они не из тех, что валяются под забором. Они держат лицо и соблюдают приличия. Все пили. И мой отец, и дедушка по отцу. Такими же были отец и дедушка мужа, и все родственники матери – братья и сестры. Только отец матери был другим. Он писал стихи и рассказы, отправлял их в Москву, а ему отвечали, что надо учиться. Возможно, поэтому я приехала сюда и погрязла в образованиях.

Еще в моей семье у всех «виноградные» ноги, переходящие по наследству из поколения в поколение. Бабушка передала их маме, мама – брату, а я просто еще маленькая. Мама предлагала не сомневаться, что после двадцати и у меня будут вместо ног фиолетовые столбы, обвитые «изабеллой». Ноги-виноградины. Я ненавидела их, но со смирением ждала своей участи. Как-то раз передо мной забрезжил лучик надежды. Он светил с бабушкиной кровати, на которой лежали ноги моей тети , вальяжные, совершенно голые, загорелые и абсолютно гладкие. «Этого не может быть», – я рассматривала их из своего угла и пыталась найти хоть какой-то изъян. Бугорок, прыщик, складочку, синячок, волосинку. Нет! Ничего такого! Ни единого дефекта… Было лето, но я все равно зажмурила глаза и загадала желание, чтобы и у меня были такие. Не знаю, что случилось. То ли я была в своей семье подкидышем, то ли Дед Мороз услышал мое желание, но виноградины не появлялись. Мне исполнилось пятнадцать, потом двадцать, потом двадцать пять, потом бойфренд моей подруги случайно коснулся моей ноги, и это прикосновение поразило его. Друзья поженились. У них родилась девочка, потом мальчик, потом они купили машину, телевизор и холодильник, но он никак не мог забыть случайного столкновения с моей ногой.

Живу на Академической. Крошечная квартирка, в которой все совмещено: кухня с прихожей, туалет с ванной, спальня с гостиной. Но зато потолок до неба, французское окно, синие обои со звездами, ночник в виде желтого месяца и детская подвесная кровать. Мне нравится спать под потолком. Рядом шумит Ленинский, у меня утренние и вечерние пробежки на Воробьевы Горы. Красота! Обожаю Московские проспекты, есть в них что-то грандиозное. Выходя на один из них ранним утром, когда вокруг разливаются жёлтые солнечные лучи, в лицо дует ветер, и в руке стаканчик кофе, когда всё вокруг очень деловые спешат на работу, и я часть этой жизни, чувствую себя счастливой.

У меня отличная работа, я в поисках своей второй половины, потому что без неё я ненастоящий человек, не доделанный какой-то, а может быть ребро. Я очень люблю работу, мужчин и чтобы всё было красиво: работа – интеллектуальная, мужчина – высокий, стройный и широкоплечий. Юля говорит, что мы с ней обе дуры, так как любим самих мужчин, а не то, что они могут нам дать – квартиры, машины, бриллианты.

Здравствуй, Вовочка №2! Скрипач и золотой медалист, в свои двадцать с хвостиком он имел перспективную должность, квартиру, машину, и даже жену. Она равнодушно смотрела со свадебного фото на первую внебрачную ночь своего мужа. Когда солнце осветило уютную комнату с белым ковром и серебристым телевизором, на меня посмотрело счастливое личико в светлых кудряшках и белой фате, а Вовочка отводил глаза. Я подумала, что надо срочно убираться, моё влагалище сильно напачкало в его идеальной жизни. Впрочем, не удивительно. Оно мне не нравилось со второго класса из-за месячных и историй об аборте, рассказанных матерью, которая тыкала в себя какой-то проволокой, залила кровью ванну и её увезли в неотложку. Папа пришел её навестить, принёс нарезной батон и пачку маргарина. Мама, увидев это долго плакала. Из-за аборта мне не было страшно, но из-за батона я очень разозлилась и возненавидела отца и своё влагалище. В отличие от меня, оно относилось ко мне хорошо. Пыталось исправить ситуацию, доставляя мне удовольствие. Наверное, хотело сказать, что не такое уж и плохое.

Я сразу решила расстаться с Вовочкой, но это не получилось даже спустя много лет. Назвать это влюбленностью, словом, журчащим как горный родник, я не могла. Чувства, много лет закупоренные внутри, вырвались наружу как грязная жижа в глотке дьявола. Они выплеснулись как буря. Как безумие. Как буря безумия.

Мне снились змеи, кишащие под кожей. Там, где они ползли, кожа бугрилась. Поднимаясь по ногам и рукам вверх, они выползали из шеи, я смотрела, как извиваются вокруг их чёрные блестящие тела.

Успокоением был офис крупной консалтинговой компании, где я работала и каждое утро наслаждалась запахом кофе, перемешанным с ароматом мужского одеколона. Меня держал в рамках отлично скроенный тёмно-синий костюм. Но стоило снять его и остаться один на один со своим телом, одолевали дрожь и ужас. Было так страшно, что казалось, вот-вот умру, кричала, боролась с приступами удушья, которые называла любовью. Это были моменты ощущения себя половиной человека, отрезанной от него тупым ножом и выброшенной на помойку. За три свидания с Вовочкой №2, а их было всего три, сквозь меня проходило какое-то вызывающее зависимость вещество, я не могла и часа без него находиться, без мужчины, которого почти не знала, даже не могла вспомнить его лица.

Сегодня за обедом я всех насмешила. Сделала заказ и решила выкурить сигарету. Глубоко затянулась, выпустила в лица коллег серое облачко и подумала: «Зачем я курю?» Ответа, не нашла. Вдруг, вижу, заходят два принца, хотят присесть, но фыркают, что накурено и уходят. «Чёрт, зачем я курю, ведь не хочу же? – думаю я. А вслух говорю: «Почему пост не запрещает курение?». Коллеги мне хором: «Запрещает!» Я такая: «Да? Все!!! Больше не курю!» И целую сигарету затушила. Все грохнули от смеха. Мораль – мне может запретить что-либо только Бог, ну и Мужчина. Хотя Мужчина – это и есть Бог.

А я результат восьмой беременности. Первые семь закончились абортами, но эта была особенной. Ее спокойное течение ясно указало моей матери на необходимость родить. Сначала меня назвали в честь бабушки, умершей во время войны от туберкулеза. Через двадцать два дня, отец открыл дверь, протянул матери свидетельство о рождении и сказал: «Посмотри, как зовут твою дочь!», затем смял в кулаке пачку «Беломора» и больше никогда не курил. Наверное, он любил меня как-то по-своему, даже не заметил восьмимесячный живот, появившийся к окончанию восьмого класса. Без конца орал на мать, иногда бил кулаком в лицо. Я мечтала о добром папе и о любви, которую никак не могла получить. Удивлялась, когда обнаруживала таких пап у своих подруг. Будучи взрослой, часто видела сон, где девочкой подглядывала за отцом в дверную щель. Он стоял с голым торсом и напевал песенку себе под нос. У него квадратные скулы и кожа коричневая, как шашлык. Его огромная рука взбивает кисточкой белую пенку в маленькой чашечке. На кухне мама так делала безе. «По-французски, это поцелуй», – говорила она. Папа кладет пену на свои шашлычные щеки и тоже взбивает. Ей кажется, что на них пекутся белые воздушные пирожные. Она изо всех сил сдерживает смех, но у меня ничего не получается. Он открывает дверь и делает безе на её щеках.

В возрасте четырех лет я по пять раз в день меняла платья, потом мы с соседом играли с больницу в темной комнате. От его прикосновений я теряла голову, попадая в облако наслаждения. В семь обнаружила на своём белье красные пятна и подумала, что умираю. Болезнь тщательно скрывала. О школе помню мало. В третьем классе, мужик с фотоаппаратом поставил меня к стенду с названием «Календарь природы и труда». Я не хотела, отказывалась, так как волосы были не прибраны и платье помято, но он и слушать не хотел: поставил и сфотографировал. А когда отдал фотографию, я разочаровалась, но ничуть не удивилась этому, чувствуя себя совершенной замарашкой. Мой школьный фартук всегда был в пятнах, на колготках дыры. Школьная медсестра однажды спросила меня: «У тебя нет мамы?»

Мама у меня была, но в первом классе я чуть не убила её. Солнечным утром мы играли в догонялки. Я, мама и солнечные зайчики. Прыгали и бегали по квартире долго-долго. Потом мама убежала на кухню, закрыла дверь и крепко прижала её, чтобы я не могла ее поймать. А я хотела обязательно это сделать, толкала дверь изо всех сил. Иногда мне удавалось немного приоткрыть её, и видеть маму в щелочку. Она выглядывала и дразнила меня, а я толкала дверь все сильнее, сильнее, сильнее. Достать маму не получалось и тогда я изо всей силы стукнула по ней. Дверь была стеклянная, а у мамы виноградные ноги.

– Да, что же ты делае-е-е-е-е-е-шь? – закричала она.

Дверь распахнулась, и я увидела её на полу в луже крови. Очнулась я в школе, в углу около раздевалки. Ко мне подошла какая-то женщина и сказала: «Не бойся, мама не умрёт».

В четырнадцать влюбилась в одноклассника и вместе с ним переступила порог тёмной комнаты, где время и мысли остановились, и мою память кто-то стёр ластиком как слабые линии простого карандаша. Назад я вернулась беременной. Через три месяца моего сына случайно обнаружила гинеколог, приняв за опухоль. Медицинская комиссия качала головами, рекомендуя его удалить. А я не понимала, чего они парятся, ведь рожать дело обычное. И я рожу и воспитаю. Через шесть месяцев, вопреки желаниям докторов, в родильной палате раздался крик моего сына. Я родила его в Полнолуние, не издав не единого звука, чем приятно удивила акушеров. Весть о его чудесном появлении мигом разнеслась по больнице и откликнулась эхом в поликлинике. Терапевты, окулисты и невропатологи бежали по коридорам, чтобы посмотреть на нас. Пока хирург зашивал разорванную промежность, я видела над собой десятки восхищенных глаз в белых масках.