Потерянная Афродита
Шрифт:
Начальница, если дело касалось денег, была виртуозом говнометания. Её система мотивации – внушить сотруднику, что он – Никто и звать его – Никак. И пусть скажет спасибо, что ему, позволили работать с нашей интеллектуальной консалтинговой компании. Примерно так она и вела со мной разговор. И тут настал мой звездный час. «Вы можете считать, как хотите, но другие считают по-другому», – я положила на стол заявление об увольнении, а сама подумала: «Пошла в жопу, старая сучка!» Она удивилась моей дерзости, а я вонзила ей нож, в самое сердце, добавив: «Мне предложили зарплату в два раза больше». Господи! Как же это прекрасно понимать, что ты чего-то стоишь.
Переехала в двушку на Профсоюзной. Моей хозяйке дали другую квартиру, и она перевезла меня вместе с мебелью. Я на какое-то время превратилась в женщину без образа. В бесцветной помаде и бледной кофточке каждый день возвращалась в серый дом на безлюдной улице и поднималась на второй этаж, наступая на хвосты бегающим по лестнице крысам. Крысы визжали, а я шла мимо с равнодушным видом. В те времена я была
По ночам мне слышатся голоса и видятся инопланетяне. Мне страшно. Но у меня и мысли нет, что я достойна чего-то другого. Сегодня ночью в углу комнаты сидело существо, ростом не более полуметра с головой, похожей на яйцо, из макушки которой торчал длинный шнурок. Оно просто сидело и смотрело на меня.
Глава 4. Саквояж и другие
Так и живу среди крыс и инопланетян. Кроме Саквояжа появился студент-музыкант, единственная приличная находка с сайта знакомств. Я убавила, а он прибавил себе пять лет и мы встретились. Он был высок, строен, мил и воспитан, учился на дирижёра и пел в церковном хоре мужского монастыря. Будущий Дирижёр заходил ко мне иногда, всегда приносил красную розу и спрашивал, что мне купить. Я просила принести детское фруктовое пюре. Такие вопросы умиляли меня, Саквояж всегда приходил с одним пенисом.
На свидание к нему я ходила без трусов. Есть в этом что-то беззаботное. Только рядом с Саквояжем я ощущала себя божественно красивой, шествуя с ним за руку по вечерней Москве в развевающемся атласном платье телесного цвета. Благодаря его любовным истязаниям, сама стала истязательницей. Эпиляторша, огромная тётка за пятьдесят, в роговых очках и белом халате, вела меня к себе. Мы шли долго, сначала по широкому светлому коридору, потом по узкому тёмному. Уставившись на её макушку с накрученным на ней пучком и широкую, почти мужскую спину, я думала, что она точь-в-точь мой классный руководитель, редкостная сука. По-моему ненавидеть человека только за то, что он молодой – это низко и не достойно учителя. Чего хочет добиться взрослый человек, снижая подростку оценку за отсутствие школьного фартука или поливая его при всём классе водой из бутылки? Она ждала уважения, ко всему прочему она была еще и тупой.
Когда мы подошли к лестнице и спустились вниз, я дико ненавидела эту тётку. Увидев кресло, похожее на гинекологическое, на которое мне было предложено лечь, и услышав щелчок дверного замка, передо мной из недр памяти возникли тётки-гинекологи, настоящие садистки. Одна такая, перед осмотром зачем-то сказала снять всю одежду. Мне было четырнадцать, и я до сих пор помню какое это ужасное чувство – стоять голой при ярком солнечном свете, когда тебя осматривают с ног до головы, словно ты корова на базаре. После унизительного стоячего осмотра она положила меня на кресло и, увидев, что я была с мужчиной, сжала рот и засунула в меня огромное зеркало с такой силой, что я закричала. Не обращая на это внимания и с наслаждением приговаривая: «Что кричишь? Не нравится? С мужиком-то хорошо было?» погрузила мне в живот руку в перчатке и перевернула там все вверх дном. С тех пор я уверена, женщины – ужасные существа. Не только гинекологи, все женщины. Женщины гораздо хуже мужчин, так как в них совсем нет сострадания. Они злые и любят унижать тех, кто не может им ответить. Химичка говорила, что мы все дебилы. Классная руководительница за то, что я была выше всех ростом, смотрела ей прямо в глаза и не боялась говорить своё мнение, назвала меня главаре м банды, расписавшей плохими словами ее подъезд. Первое место в это рейтинге занимала врач комиссии по преждевременным родам, куда меня отправили, чтобы я не смела рожать. Она настаивала на выскребании и ей, представительнице самой гуманной профессии, было не стыдно говорить мне в лицо: «Возможно ты останешься бесплодной, но так тебе и надо, будешь знать в следующий раз». Другой врач, мужчина, старался меня поддержать и даже предполагал, что можно оставить ребенка. Мужчины добрее. Это была унизительная процедура, в результате которой мне было выдано разрешение на прерывание четырехмесячной беременности. Выйдя на улицу, мы с мамой заплакали, потом стояли, обнявшись несколько минут и выбросили это долбаное разрешение.
Я разделась и легла. Мне казалось, что в этой тётке сошлись воедино все эти неудовлетворенные злые суки. Их время прошло, и теперь они хватаются за любую тоненькую соломинку в надежде получить то, чего у них никогда не было. Эта мысль жутко возбудила меня. Я подумала: «А что, если эта овца высосет мою матку? Я унижу её насколько это возможно, пусть доставляет мне удовольствие. Это моя месть!»
В этот момент она приблизилась и дотронулась
до меня. Я была на взводе, а в таком состоянии от меня не уходил никто и никогда. Тётка была не исключением, она это почуяла и, будто того требовала процедура, со знанием дела стала внимательно меня рассматривать, практически уткнувшись в меня носом, а потом её палец случайно соскользнул внутрь. Я ойкнула для приличия, а она заглядывала в меня то правым, то левым глазом, и напоминала состарившуюся девочку, которой показали сверкающий калейдоскоп. От ее любования и бурлившей во мне мести, я была готова на все. После посещения этого кабинета во мне была абсолютная пустота. Вакуум. Мне захотелось выйти на Красную площадь и показать себя всему миру. Голова и все пространство под кожей были совершенно пусты.Саквояж мучил меня, а я мучила Юлю. Я звонила и писала ей. Я завалила её письмами и звонками. Она была единственным человеком, кто мог хоть как-то облегчить мое состояние. Я просила, я умоляла её ответить. Я даже обращалась к ней в стиле восемнадцатого века: «Дорогая, Юля! Очень прошу тебя ответить, если конечно ты можешь читать длинные письма». Это была не издёвка. Без неё я не знала, как мне жить дальше.
Этот кошмар продолжался даже во сне. Каждую ночь меня сжимают чьи-то руки. Я вырываюсь, но у меня не получается, кто-то неизвестный и невидимый крепко держит меня. Я бьюсь в оргиастических судорогах, а он не выпускает и шепчет в ухо: «Ш-ш-ш-ш-ш… Тише-е-е-е-е…». В диком ужасе и холодном поту я просыпаюсь и дни, не имеющие никакого значения проносятся мимо. Положив голову на подушку, тоска о подруге вновь охватывает всё моё существо, я вижу ее светлые шёлковые волосы, уложенные в сложную прическу, на которую льется мягкий лунный свет. В восхищении скольжу взглядом по хитросплетению множества прядей, косичек и руликов, блестящих серебром. Вдруг одна прядка выпала и сверкнула золотом. Юля повернулась, и мне стало страшно. На ней было чужое лицо.
И этим лицом стала другая Каратистка с чёрным поясом. Я чувствовала людей, излучающих карате, как недоступную высоту владения собой, которую мне бессознательно хотелось покорить. Как физическую силу, вызывающую тревогу и оцепенение, которой напротив хотелось покориться. Став их половинкой, приобретало форму моё мягкое туманное сознание. Оно их тоже влекло, как нечто непонятное, рождающее неведомые чувства и поэтому манящее. Она говорила, что влюблена в мою личность. В таком признании, было что-то бестелесное, холодное, почти неживое. Влюблена не в меня, не в тело, хотя бесконечное множество раз, сидя за рулем, она отвлекалась от дороги, смотря на мои руки, а потом говорила, наконец, что у меня красивые маленькие руки и нежная кожа ребёнка. Произнесенные вслух слова успокаивали её, и дальше она вела спокойно. А я пыталась понять, что это значит – влюбиться в личность, и какой её частью она очарована, потому что многое во мне её злило, что она не пыталась скрывать. Она решила, что я нуждаюсь в серьезной опеке. Так оно и было. Наши отношения, почти семейные, стали смесью наслаждения и истязания. Она как бы стала моим отцом, я её жутко боялась. Это и есть любовь. Страх.
В ее голове сидел идеальный образ меня и, отклонение от него хоть на градус превращало ее в фурию: «Ты почему так кривишь рот? Твоя куртка линяет, мне надоело чистить машину! Ты совратила бедного маленького музыканта! У тебя болит нога? Ты ее потянула, когда трахалась!»
Но даже в этих мучениях есть смысл. Зайдя в мою квартиру, она спросила, почему у меня такая плохая кровать? Я не знала, что ответить, потому что это была вообще не кровать, а место моего беспорядочного наслаждения. Но я впервые задумалась, почему я так не люблю себя? Ведь я спокойно могу купить себе хорошую кровать и даже переехать в другой дом без крыс и инопланетян. Она настояла на покупке, и мы это сделали. С тех пор место моих удовольствий обрело роскошное дубовое основание, обтянутое светлой кожей, а Каратистка №2 как бы получила меня в личную собственность. Моя личность стала уже не моя, а её. Она указывала, что делать, катала на машине и покупала мороженое. А я не могла без нее и шагу ступить, так как очень боялась даже во сне. Я лежу на спине, вдавленная в пол ее тяжёлым телом и чувствую на своем животе её гигантский каменный член. Это чудовище простирается от лобка до самых грудей. Мне страшно и больно, как в кабинете у гинеколога, я догадываюсь, что сейчас будет.
Из приятных новостей. От неё я узнала, что во время отпуска люди отдыхают, забрасывают дела и уезжают в другие страны или другие города, там где горы, вода и песок. Было так странно осознать, что в тридцать три года я никогда не ездила в отпуск и ни разу не видела моря. В нашей семье в это время было принято делать ремонт, глобально и везде. Раз в год обдирались обои, клеились другие, красились окна и полы. В квартире царил хаос, отец без конца орал на мать, что она тупая дура и всё делает неправильно.
В конце лета мы вернулись из Барселоны. Там мне снилось, что мы летим на самолете. Он был деревянный, а мы сидели на крыле, сметая звезды волосами и оставляя млечный путь.
В самолетах и поездах я возбуждаюсь. Так было по пути в Испанию. Это очень нравилось моей подруге, но никак не укладывались в её голове, чётко расчерченной на квадраты. Испания возбуждала меня, будто я была мужчиной, а Барселона – девушкой, которая со всеми спала. Куда бы я ни зашла, в парк, кафе, музей, везде находила наслаждение. Если бы Каратистка была Уранисткой, она могла бы не мучиться, занимаясь моим словесным воспитанием, а просто хорошенько отделала меня своим каменным членом. И тогда все пошло бы по-другому, но она была закоренелой Сатурнианкой.