Потопленная «Чайка»

И в самом деле, вызов поздней ночью, фото, анкета — все это не предвещало ничего хорошего. Так поступали только с заключенными, которых ожидал расстрел.

Хелмарди, хоть и был убежден, что лаз не дотянет до утра, все же стал его утешать, обнадеживать.

— Может, ничего и не будет. Наверное, они на всех составляют анкеты. Ты не бойся.

На Дата никто не обратил внимания — было не до него. В камере лежал обреченный, и ему уже нельзя было помочь. Все были подавлены, и поэтому никто не заговорил с Дата, когда тот вернулся в камеру. Дата тоже лежал молча и, погруженный в свои думы, не замечал, какая гнетущая тишина стоит в их камере. Потом он рывком сел на нарах и рванул ворот, будто ему нечем было дышать.

— Нет, вы послушайте! Оказывается, сам Иуда-предатель был рядом со мной на шхуне. Знал бы, кто это, — выбросил бы в море! — Дата схватился за голову, закачался из стороны в сторону, как от сильной боли.

— Вы слышите, что говорит мой матрос, мой товарищ?! — закричал он снова. Открылся глазок, в кружке показался чей-то глаз. Из-за двери послышалось:

— Тише, не кричи.

— Иди к черту... — выругался шкипер и стал спиной к глазку.

— Ну, что, что он говорит? — спросил Хелмарди.

— Что «Чайка» будто бы обслуживала большевиков. Военное снаряжение, продукты, горючее им возила. Что мы красные, и будто большевики прислали нас в Грузию со специальным заданием. Что нам дали много золота... и черт знает, что... И все это, все это... утверждает мой матрос... друг...

— Может, тебя берут на пушку. Знаешь, они в таких делах опытные мастера, эти господа, — успокаивающе сказал Бекве.

— Какая там пушка! Я сам читал показания. Понаписано там столько, что хоть сейчас ставь нас к стенке. Но удивительное дело: кое-что и на самом деле было так, как там описывается: где, когда, куда, какого раненого перевозили, какой груз брали! — Дата помолчал немного, потом хмуро продолжил: — Значит, среди моих матросов изменник, иначе каким образом стали известны такие подробности. А ты говоришь — на пушку берет! — Он подошел к столу, схватил кувшин, напился, потом обмыл водой лицо. — Кроме того, — продолжал он, поставив кувшин на стол, — мне сказали: если хочешь, мол, устроим очную ставку с этим человеком...

— С каким человеком? — спросил Бекве.

— С тем, кто им дал такие показания.

— Ну-у?

В кружке снова показался глаз надзирателя.

— Выведи меня отсюда, хочу выкупаться, — опустив голову, тихо и застенчиво попросил сторожа лаз.

— Ты, что, с ума сошел, что ли, в такой холод купаться? Да еще в полночь?

— Хочу вымыться. Не усну, не вымывшись, куска не проглочу...

— Почему?! Что случилось?!

— Завтра день моего рождения. Этот день я не могу встретить не выкупавшись... Таков наш обычай... Не выкупаюсь — согрешу...

Надзиратель выругался и задвинул глазок.

— Ну, хорошо, доложу начальнику, — сказал он и ушел.

— Ты что, с ума сошел, Шовкат?! — спросил удивленный Дата.

— Если расстреляют так, что не успею вымыться и помолиться богу, не только тело — душа не будет чистой, и на том свете худо мне будет, Дата-эффенди!

— Что ты, парень! О чем говоришь, какой расстрел?

Только сейчас Дата заметил необычные, какие-то отрешенные глаза Шовката и мрачные, подавленные лица Дзокия и Бекве.

— Эх... — Шовкат отвернулся от Дата, оперся о стену у дверей.

Дата в смятении переводил взгляд с Бекве на лаза, не решаясь ничего сказать. Потом не выдержал:

— Да не корова же ты, чтоб безропотно идти на заклание! В такое время корова, и та мычит, как я знаю, — гневно закричал он и остановил взгляд на Бекве.

Хелмарди сидел на нарах, как провинившийся.

— Мычание не мужское дело, брат мой! — Лаз поднял голову и благодарными глазами посмотрел на Букия.

— Что ж, по-твоему, так вот подставить шею палачу — мужское?

— Ничего не поделаешь!

— Может быть, и поделаешь... Подумаем вместе! — Он снова взглянул на Бекве и, увидев, что он сидит все так же неподвижно, резко сказал:

— Ты почему не подаешь голоса? Может быть, тебе безразлично, что погибнет человек? Или ты снова отказываешься от нас?

Бекве быстро поднял голову, посмотрел в глаза шкиперу:

— Что ты, шкипер, как можешь говорить такое! Мне отступать некуда, — сказал он обиженно и встал.

В самом деле, для Бекве пути к отступлению не было. Он порвал со своими приятелями-ворами и будто заново на свет родился.

После того памятного случая, когда его, прибитого, выволокли из этой камеры, два месяца о нем никто ничего не слышал. И вот однажды вечером отворилась дверь камеры и Бекве перешагнул порог с таким довольным, веселым лицом, будто вернулся в любимую семью. В камере в то время было много народу. Хелмарди остановился недалеко от дверей и стал осматривать заключенных. Наконец остановил взгляд на Дата и, убедившись, что это действительно тот человек, который месяца два тому назад укротил его сумасбродный нрав, с раскрытыми объятиями пошел к нему навстречу и обнял, как побратима. Тогда Дата ни о чем у него не спросил. Бекве пришел к нему с открытой душой, и Дата так же встретил его. Там поглядим, — подумал он. Дата и потом не хотел спрашивать у Хелмарди, какой ветер пригнал к берегу утопающего, но тот сам не выдержал и на второй день рассказал подробно о себе и о том, что произошло за эти два месяца.

— Мой отец держал в Ростове винный погреб, — начал Бекве. — Мы с мамой каждую зиму проводили в этом городе. Летом возвращались домой, к дедушке, и помогали старику по хозяйству. Мать с весны до осени работала на винограднике или в поле, ухаживала за скотом, запасала на зиму продукты.

Наша деревня лежала в двадцати километрах от города. Очень красивое место — горы, река. Земля плодородная и живительный воздух.

Пока дедушка был жив, мы были тесно связаны с родней. Зиму проводили в Ростове, а с начала весны возвращались на родину.

Но старик умер. Отец продал дедушкин дом, и мы переселились в Ростов. Я начал там учиться, и учился хорошо: до пятого класса был первым учеником.

Бедная моя мама следила за каждым моим шагом. Провожала из дома в школу. После уроков ждала меня у школьных ворот. Боялась, чтобы я не связался с уличными озорниками. — Сынок, главное в жизни — это быть честным и уважать людей, — повторяла она мне часто. По утрам совала мне в один карман денег для завтрака, в другой — для нищего. Увидишь нищего, отдай, — говорила она мне. Я любил свой дом, родных, школу. Будущее представлялось мне безоблачным, счастливым.

— Хорошее у тебя было детство.

— А ты думал, что я таким уродился? — сказал Бекве с горечью и продолжал рассказ:

— Однажды вечером, когда мы ужинали, в комнату вбежал отцовский приказчик с окровавленным лбом и упал вниз головой посреди комнаты.

Оказывается, какие-то люди ограбили лавку и убили отца. Приказчик чудом остался жив.

После этого и мать жила не долго. Я остался совсем один среди чужих людей. Хозяйство повел приказчик отца, и он же стал моим опекуном.