Правда выше солнца

Навстречу нестройным беспечным шагом прошёл караул с факелами. Акрополь остался позади, дорога свернула в район Коллитос, и на фоне уже почти чёрного неба проступила знаменитая башня царского дворца.

Та самая башня, где вчера всё произошло. Вчера, только вчера.

– Ты только не давай волю чувствам, – сказал вдруг Кадмил серьёзно. – Помни: пока Семела тебя не признает и не возведёт на трон, ты – в её власти. Думаю, у тебя целая бездна вопросов к ней. И не все они простые. Не торопи события.

Акрион вздохнул.

– Она... – горло почему-то сжалось, пришлось сделать ещё один трудный вдох. – Она солгала. Утром, на агоре. Сказала, что Ликандр умер от болезни. Почему?

– Это тебе как раз и предстоит выяснить, – ответил Кадмил. – Как твой наставник, могу лишь сказать, что Семела имеет прямое отношение к тому, что произошло. Дальше – сам.

Акрион сжал кулаки.

– Я узнаю, – проговорил он.

– Только спокойно, – предостерёг Кадмил. – Не в наших... То есть, не в твоих интересах сразу лезть в драку. Иначе путь героя может закончиться, едва начавшись.

Дворцовый холм возвышался перед ними – пологий, поросший тёмно-фиолетовыми в ночи деревьями. Акрион замедлил шаг и обернулся к Кадмилу.

– Я, может, и был одурачен всю жизнь, – сказал он твёрдо, – но это не делает меня дураком. Не беспокойся, вестник Долий, буду осмотрителен. Не дам волю чувствам.

– Для друзей – просто Кадмил, – напомнил Кадмил.

– Я счастлив, что у меня есть такой друг, – искренне сказал Акрион.

Они пожали руки – древний жест, дексиосис, который означал: «У меня нет зла против тебя». Означал: «Я доверяю тебе». Означал: «Рад тебя видеть».

– Ну, иди, – бросил Кадмил. – Аполлон в помощь. Если что, я рядом.

Акрион энергично кивнул, развернулся и быстро зашагал вверх по холму. Божественный наставник ждёт от него самостоятельных действий. Что ж, пришла пора выказать характер. Вот он, герой лучезарного Феба. Следует навстречу судьбе. Один, без оглядки и страха.

Деревья по сторонам дороги хранили молчание, устав спорить с ветром.

Дворцовая ограда – каменная стена в десять локтей вышиной – была всё ближе.

Всё ближе были ворота.

Как прошлой ночью.

Всё ближе.

Акрион, чуя мерзкую слабость, подошёл к воротам и толкнул створки. Будто во сне. Вот сейчас они раздвинутся, как тогда, бесшумно и зловеще...

Створки были заперты и не подались ни на палец. Зато отворилось маленькое окошко на высоте человеческих глаз.

– Кто идет? – послышался ленивый голос стражника.

Акрион оглянулся. Кадмила нигде не было видно.

Невольно мелькнула мысль, что рукопожатие-дексиосис – это, кроме прочего, жест, которым афиняне испокон веков прощались с умершими.

– Ну? – поторопил стражник. – Так и будешь молчать? Чего припёрся-то, малый?

Акрион набрал воздуха животом, как учил Киликий, и рявкнул, словно был на орхестре перед публикой:

– Здесь сын покойного Ликандра Пелонида! Открой, чтобы я мог соединиться с семьёй!

Повисла тягостная, какая-то совсем не театральная пауза. С той стороны ворот отчётливо сплюнули.

– Иди-ка ты к херам, пока я добрый, – доверительно посоветовал стражник. – Не лучший нынче день для дурных шуточек.

– Нет, правда, – растерянно сказал Акрион. – Я его сын. Много лет...

Он в отчаянии ловил разбегавшиеся мысли, силясь придумать хоть что-нибудь дельное. Но ничего не придумывалось, и пришлось говорить, как есть.

– Я много лет рос с приёмными родителями, – сказал он беспомощно. – Меня подвергли колдовству, чтобы забыл родных отца и мать. Но теперь я обрел память и хочу увидеться с родичами... Ведь у нас общее горе.

За воротами опять сплюнули, яростно и страстно.

– Щас точно получишь, – пообещал стражник. – Меней, выйди, дай ему леща, чтоб ногами накрылся.

В окошке мелькнул свет факела, осветил на мгновение лицо. Седая борода, медвежьи брови, кривой шрам через щёку. Встрепенулась память – вспышкой, как будто в костре лопнуло толстое полено: яркий сполох, искры...

– Тебя зовут Горгий, верно? – быстро спросил Акрион. – Горгий из Мегары, да?

Стражник не ответил. Акрион торопливо продолжал:

– Ты жил на чужбине, в Тиррении. Родился в Мегаре, потом от оспы умерли родители, и тебя за долги продали мальчиком в рабство тирренам. Ты подрос, сбежал, напросился в солдаты, служил два года, потом тебя опознали бывшие хозяева и схватили. Судили, приговорили к боям на арене. Сделали из тебя лудия. Ты дрался, почти всегда побеждал. И в последней драке получил этот шрам на лице. Тогда в Тиррении был Ликандр, он видел бой. Ему понравилось, как ты сражался. Он выкупил тебя из лудиев и взял в стражу.

Из-за ворот не доносилось ни звука. Поколебавшись – воспоминание было смутным, только что ожившим – Акрион добавил:

– Ты учил меня правильно держать нож. Лезвие плашмя, большой палец сверху. И еще один раз я отбил руку у статуи, а ты видел и не сказал...

– Довольно, – голос стражника был надтреснутым, слабым. – Всё чушь мелешь, стервец.

– Взгляни на меня, – попросил Акрион. – Открой ворота, посмотри... Горгий.

Щёлкнул засов. Ворота разъехались на ладонь. Из щели выглянуло бородатое лицо. Старик вытянул вперёд руку с факелом, так, что Акрион ощутил тепло пламени и спёртую вонь горелого масла. Вспомнилось: вчера Кадмил так же освещал его лампой.

Горгий прищурился, вгляделся.

– Кронид-вседержитель, – прохрипел он. – И правда похож!

Позади, в факельных отблесках, маячило обеспокоенное лицо младшего стража.

– Мне надо к матери, – просто сказал Акрион. – И к сестре. Они здесь?

Горгий медленно кивнул:

– Здесь. Пойдём.

Ворота отворились – бесшумно и будто настороженно. Горгий зашагал к дворцу по дорожке меж терновых кустов. Справа и слева горели огни, и ещё два полыхали вдали, у высокой узорчатой двери. Ветер трепал упрямые ветки терновника, по земле метались пальчатые тени.

Сзади топал Меней. Угрожающе сопел, бестолково бренчал мечом в слишком низко подвешенных ножнах. На вид он был моложе Акриона; должно быть, недавно закончил учёбу в эфебии. «И как попал в дворцовую охрану?» – невпопад подумал Акрион.

Горгий дёрнул за кольцо. Дверь подалась, открывая чёрный зев проёма. Акрион напрягся, ожидая, что изнутри пахнёт стираксом, ладаном, ещё чем-то загадочным, вызывающим отвращение и одновременно притягательным. Но из дверного проёма тянуло затхлостью и сном – как из простого городского дома. Чужого дома, куда стучишься среди ночи, надеясь на приют и чашку молока.