Правда выше солнца

– Если это на самом деле мой сын, – громко сказала Семела, – то мы это выясним. Но дурацкие россказни никого не убедят. Я завтра же соберу ареопаг. Юноша предстанет перед судом. Будут испытания, испросим волю богов. И либо убедимся, что это – Акрион, которого считали погибшим… либо нет. А пока – в подвал его. Не выпускать!

Горгий, крякнув, подтолкнул Акриона к выходу. Тот, ошеломлённый, не сопротивлялся. Дал себя вывести из комнаты, проследовал со стражниками по коридору – но не обратно в зал, а в другую сторону, в густую темноту, наполненную сквозняками и шорохом.

Эхо множило звук их шагов, и казалось, что рядом идёт кто-то ещё.

Потом была лестница, и Горгий прикрикнул на Менея, чтобы тот запалил, ради Кронида, факел, а то и убиться на ступенях недолго. Меней отпустил Акриона, принялся копошиться, пыхтеть, чиркать огнивом. Невидимый во тьме факел никак не желал загораться. Помянув Тартар, Горгий сам выпустил Акрионово плечо, отобрал огниво, высек пучок искр, и, наконец, разгорелось пламя.

Акрион мог бы попытаться сбежать. Оттолкнуть Горгия, броситься, доверившись памяти, в темноту коридора. Тотчас проснулось нужное воспоминание: можно метнуться налево, там недалеко выход во внутренний дворик. Оттуда, если перепрыгнуть невысокую оградку, попадешь в сад, а через сад недалёк путь до главного входа. Он часто так делал мальчиком. Бегал по дворцу за сёстрами, прятался. Пугал, выпрыгивая из укрытия, хохотал вместе с девочками и снова убегал...

Только сейчас бежать было нельзя.

Мать его не узнала?

Или не захотела узнать?

Но почему? Если правда всё, о чём говорил Кадмил; и если Акрион действительно слышал речь Аполлона в Ликейской роще; и если память не ошиблась, подсказав ту старую историю с гротом и грозой... нет, нет, ошибки быть не может. Он узнал мамин голос и больше не забудет. Никогда. Семела – та, кто его родила и выкормила.

Но что тогда сейчас произошло?

Горгий, воздев факел, повёл Акриона вниз по ступеням. Лестница закончилась тесным сырым закутом с замшелой дверью. Горгий, со свистом дыша, просунул в скважину изогнутый бронзовый ключ, отпер, отворил. За дверью обнаружилась кладовая: обширный низкий подвал, пахнущий землёй и мышами. Вдоль стен теснились огромные амфоры с маслом, солью, мёдом, зерном – надёжно запечатанные смоляными пробками, врытые основаниями в землю.

Было ещё кое-что. Статуя предка, царя Пелона. Почти загораживая узкий проход, нелепо выставив руку, на которой не хватало двух пальцев, Пелон лежал среди амфор вниз лицом, словно поверженный олимпийцами титан. Рядом чернел массивный куб постамента с отломками мраморных ног. Кто бы ни приказал притащить сюда статую, о её сохранности явно не слишком заботились.

Акриона провели в самый дальний угол, втолкнули в маленькую комнатку с каменным полом. Половину комнаты занимали набитые чем-то мешки.

Горгий хмуро оглядел в свете факела крепкую толстую верёвку, готовясь завязать дверные кольца. Акрион потряс головой. Это всё происходит по-настоящему? Или я опять поддался наваждению?

– Горгий! – позвал он с принуждённой весёлостью. – О-хэ, Горгий! Ты же меня драться учил. Маленького. Что, правда здесь запрёшь?

Старик сплюнул.

– Ты её слыхал, – буркнул он. – Завтра суд будет. До завтра, стало быть, не выпускать.

Акрион стоял посреди кладовой, опустив руки. Горгий сердито подёргал верёвку, проверяя на прочность.

– Не в добрый час ты явился, – сказал он глухо. – Может, тут и впрямь был твой дом. Да только... А, чего говорить.

Захлопнулась дверь. Слышно было, как Горгий, сопя, затягивает узлы на кольцах. Затем послышались шаги: неровное шарканье старого стражника и косолапое «туп-туп» Менея. Шаги затихли, и Акриона объяла душная мёртвая тишина.

Он на всякий случай подёргал дверь. Верёвка держала крепко, не поддавалась ни на ноготь. Видно, сбежать не получится. В мешках, наваленных у стены, было что-то жёсткое, но податливое, вроде песка. Поспать вряд ли выйдет, да только всё лучше, чем на каменном полу. Акрион на ощупь выстроил себе неуклюжее, зыбкое ложе и примостился сверху.

Что же произошло?

Неужели он всё-таки зря доверился Кадмилу? Неужели ошибается? Или – хуже того –снова попал под действие магии, принимает за явь то, чего нет? Семела... вдруг она действительно похоронила сына много лет назад, и Акрион своим появлением разбудил в ней лишь скорбь и гнев? Вдруг всё, что он видит – ложь, и всё, что делает – ошибка?

Тяжёлый амулет перекатился за пазухой. Словно Аполлон хотел дать знак. Акрион нашарил Око, стиснул нагретый металл. Шнурок врезался в шею. Амулет был настоящим, и боль от шнурка была настоящей.

И Эвника. Её слова, её признание, лицо, голос. Это всё точно было настоящим. Сестра узнала его! И он узнал – хотя она так выросла, превратилась в красивую молодую женщину. Да, он рассказал ей тогда про светляков. Она поклялась молчать. И, как видно, сдержала клятву.

Значит, оставалось одно: мать признала Акриона, но предпочла это скрыть. Мать лгала. Солгала утром, на агоре, говоря о смерти Ликандра. Солгала сейчас, сказав, что соберет ареопаг. Не будет никакого суда. «Семела имеет прямое отношение к тому, что произошло», – слова Кадмила жгли, как змеиный укус. Возможно ли, что царица заколдовала Акриона, чтобы он убил собственного отца?

Он выпрямился, держа в руке амулет.

В этом случае легко объяснить её ложь. Кто, как не Семела, в детстве заставила его забыть родительский дом и самого себя? В её руках – волшебное искусство. Она использовала Акриона, натравила на Ликандра. И теперь боится, что правда выйдет наружу.

Похоже, утром вместо суда его ждет смерть. Или даже раньше. Может, быть, скоро. Сейчас.

«Нет, нет, – в отчаянии подумал Акрион. – Как же так, она ведь моя мать. Мать не может желать смерти сына. Так не бывает!»

Но разве может мать отречься от сына, да ещё так хладнокровно? Может ли околдовать собственное дитя, помутить его разум, принудить к отцеубийству?

У Акриона возникло странное чувство: словно бы он стал героем какой-то трагедии, вроде «Царя Эдипа» или «Арахны». Эдип ведь тоже, не зная того, убил отца, а Фаланг вынужден был доказывать Арахне их кровное родство.

А дальше их судьбы складывались всё хуже и хуже. Всё трудней и трудней.

Трудные роли угодны богам.

За дверью послышался далёкий звук. Шаги. Акрион вскочил, повалив мешки на пол. Изготовился к бою. Оружия нет; плохо. Ну да ладно. Если надо, будет бороться и без оружия. Он – герой Аполлона! Феб его не оставит!

Шаги приближались, но это была не шаркающая поступь Горгия и не валкий топот Менея. Кто-то ступал осторожно, так легко и тихо, что звук почти не был слышен из-за гулкого стука сердца.

Под дверью замерцал свет.

– Акрион! – позвали снаружи.

От облегчения голова пошла кругом.

– Эвника! – Акрион приник к двери. – Ты?!

– Я. Погоди, сейчас открою.

Некоторое время был слышен шорох: Горгий затянул узлы на совесть, и девичьим пальцам, привыкшим к веретену и флейте, нелегко было совладать с верёвкой. Затем дверь приоткрылась, и в кладовку проскользнула Эвника.