Правда выше солнца

В руке у неё была лампа: такой яркой показалась привыкшим к темноте глазам, что пришлось зажмуриться от света. Эвника быстро огляделась, поставила лампу на мешки. Встала рядом, в точности как час назад, наверху. Нервно огладила складки пеплоса.

– Как... – начал было Акрион, но она перебила:

– Времени мало. Мне надо убедиться. Быть уверенной. Скажи, откуда это?

Потянувшись, расстегнула аметистовую фибулу у шеи – пальцы заметно дрожали. Лёгкая ткань скользнула вниз, беззастенчиво обнажая плечо. От ключицы до подмышки струился длинный тонкий шрам, хорошо видимый даже в скупом, прыгающем свете лампы. Старый шрам.

Воспоминание взорвалось в голове, как горшок с каменным маслом.

– Мы играли, – медленно произнёс Акрион. – Забрались на дерево и воображали, будто это корабль. Я был Ахиллом, ты – нимфой Фетидой, а... А Фимения захотела стать Пентесилеей. Амазонкой. Мы решили, что будем биться, как настоящие Ахилл и Пентесилея. Потом...

Пламя лампы тянулось к потолку тонким жалом копоти. Эвника глядела на огонь, не отрываясь, придерживая расстёгнутый пеплос. Акрион закрыл глаза. Воспоминание стало ярким, как сон перед рассветом.

– Я сказал, что амазонке нужно оружие. Фимения убежала во дворец за луком. У меня был такой маленький лук, очень красивый, отец подарил. Вам было нельзя с ним играть, вы же девочки. Но она очень хотела. Мы остались вдвоём, я расшалился, стал раскачивать ветки, кричать, что корабль попал в бурю. Потом, – он сглотнул, – потом ветка подломилась, я начал падать. Ты успела меня схватить, но поранилась о сломанный сук. До крови.

Эвника запахнула пеплос. Пальцы у неё дрожали так сильно, что она не могла справиться с застёжкой. Акрион глядел, как она, сжав губы, пытается попасть булавкой в петлю, ломает ногти, вновь и вновь поддевает непослушную ткань.

Он протянул руку и застегнул фибулу. Эвника пару мгновений глядела на лазурную каменную бляшку. Потом прильнула к Акриону и крепко сжала в объятиях. Акрион, помедлив, неловко обнял её за плечи.

– Я не стала говорить, что это из-за тебя, – пробормотала она.

Акрион кивнул:

– Нам вообще не разрешали лазить на эту маслину. Тебе и так влетело.

– А то как же. Старшая, должна быть за всё в ответе.

Она отстранилась и, улыбаясь, вытерла глаза кончиками пальцев.

– Акринаки-непоседа. Я думала, ты умер. Все думали. Расскажи, что случилось?

Акрион сцепил руки в замок.

– Я жил у приёмных родителей. Потерял память. Что произошло – не знаю. Мне говорили, это из-за колдовства. Вчера... – он запнулся.

Сказать ей? Не сказать?

«Скажи», – шепнул какой-то голос.

«Пока не стоит, – решил Акрион. – И так слишком много всего».

–...Вчера узнал, что отец погиб. Память начала возвращаться, и я пришёл сюда.

Эвника закусила губу.

– Послушай, – она прерывисто вздохнула. – Дела твои плохи. Мать сейчас говорила со мной. Отказалась тебя признать.

– Вот как, – сказал он пересохшим ртом.

– Вот так, – Эвника жалобно наморщила лоб. – Но даже если бы она тебя приняла, это бы ничего не изменило. По афинским законам, чтобы признать умершего живым, нужно свидетельство двоих его родственников. Похоже, я – единственная, кто тебя помнит. Моего голоса мало, закон есть закон. Тебе грозит суд, и... Возможно, казнь.

Пламя лампы фыркнуло, закоптило.

– Казнь?!

– А ты думал, это шутки? – почти выкрикнула она. – Думал, можно к ней запросто явиться? Сказать: радуйся, мама, я твой сынок! Да?

Акрион машинально провёл пятернёй по волосам. Вцепился в пряди. Да, он так и думал. Это же мать...

Казнь?! Да чтоб мне в Тартар провалиться!

– Что делать? – спросил он резко. – Мы можем как-то оспорить решение м... Семелы? Найти ещё людей, кто будет за меня свидетельствовать?

Эвника заломила руки, глядя на огонь лампы.

– Оспорить слова царицы, – произнесла она еле слышно. – Сам-то как думаешь?

Акрион снова дёрнул себя за волосы. Вот и конец, герой. Что же делать?

– Есть ещё Горгий, – проговорил он с безумным облегчением. – Горгий меня помнит. Он скажет! Из старых слуг кого-нибудь найдём...

Эвника криво улыбнулась.

– Нужны два родственника! – проговорила она надломленным голосом. – Горгий тебе родственник, дуралей?

Акрион качнул головой, признавая очевидное. Он вспомнил про Горгия всё: как старый стражник (вообще-то, в то время ещё вовсе не старый) брал его на утреннюю рыбалку, как гонял по палестре, как учил свистеть в два пальца...

Но, конечно, Горгий ему не родственник.

Эвника издала невнятный звук, будто мучилась зубной болью.

– Фимения, – сказала она. – Наш последний шанс – Фимения. Больше никого нет.

– Она же умерла, – опешив, возразил Акрион.

Эвника отмахнулась:

– Так думают. Как и про тебя думали. Слушай. Фимения жива. Она – за морем, в Лидии, в Эфесе. Я...

Она вдруг замолкла и склонила голову, прислушиваясь.

Акрион в тот же миг всё услышал сам.

– Идут, – выдохнул он.

Железное звяканье, неспешные шаги, мужской говор.

Акрион схватил Эвнику за плечо. Задул лампу.

– Быстро! – шепнул он. – Выходим и прячемся!

– Что...

– Ш-ш! Статуя!

Крадучись, они выбрались наружу. Акрион вытянул перед собой руку и пошёл вслепую, то и дело натыкаясь на шершавые ледяные бока амфор. Шум и голоса слышались всё ближе: стражники спускались по лестнице, приближаясь к двери в подвал. Вот остановились; зашаркали, примериваясь к замку; вот заскрежетал сдвигаемый ключом засов.

Эвника за спиной сдавленно охнула. В то же мгновение простёртые в темноту пальцы Акриона коснулись чего-то гладкого. Он лихорадочно ощупал то, что нашёл: это была мраморная ладонь лежавшего на полу изваяния. Потянув Эвнику за собой, он сделал несколько быстрых, широких шагов. Где-то слева... Где-то здесь...

Дверь заскрипела, открываясь. Стало чуть светлей, и в проступивших тенях Акрион увидел то, что искал. Постамент, увенчанный обломанными каменными ногами Пелона.

Они успели юркнуть за огромный каменный куб. Затаились, прижавшись друг к другу, стараясь выровнять дыхание.