Преступник
Шрифт:
Они вошли в парк у мечети Султанахмед. Сели на скамейку.
Джевдет рассказывал ей об Америке. Делился мечтами и планами, возникшими у него в долгие дни раздумий в тюрьме. Джеврие слушала, только слушала. Не двигалась, словно завороженная. Рука Джевдета вспотела в ее маленькой ладони. Они не замечали вокруг ничего, не видели даже голубей, спокойно расхаживавших у их ног. Вот они плывут в Америку по бескрайным голубым просторам океана. Капитан парохода — рыжебородый, с голубыми глазами и трубкой во рту. На горизонте возникают небоскребы… Нью-Йорк, статуя Свободы. Океанский лайнер бросает якорь неподалеку от статуи. Держась за руки, они спускаются по трапу на берег. Восхищенные,
— Но ведь я не турчанка, Джевдет-аби! — вздохнула Джеврие.
— Почему же?
— Не знаю. Я цыганка.
— И не хочешь стать турчанкой?
— Хочу… Но все зовут меня поганой цыганкой. А разве цыгане плохие люди?
— Что ты! Всякие есть цыгане. Плохие и хорошие. И турки тоже.
— Я хочу стать турчанкой!
— Да? Хорошо. Смотри… Раз, два, три! Вот ты и турчанка!
— А если все люди на земле захотят стать турками, то смогут?
— Смогут, но разве турки не такие же, как и другие?
— Ну, а что будет потом, Джевдет-аби?
— Потом… Отец мальчика пошлет телеграмму президенту Ататюрку, так ведь?
— Пошлет, конечно. Ну, а если мы не встретим такого мальчика?
— Что ты говоришь] В Америке много таких людей!
Они поднялись. Медленно вышли из парка. Повисли на трамвае и доехали до памятника Фатиху. Вечерело. Когда они спускались по переулкам к своему кварталу, было уже совсем темно. Они остановились у «Перили Конака». Джевдет долго смотрел на мрачное здание. Потом подошел ближе: розовая стена была чистой. Он вдруг ясно представил себе рисунок — голову в овальных очках и надпись: «Рогоносец». В памяти чередой замелькали воспоминания: вот он дерется с Эролом, вот подбегает отец, набрасывается на него, таскает за волосы, бьет… Взбешенный зубной врач — отец Эрола… Он что-то кричит, размахивает руками… Вот он в полицейском участке, добрый комиссар полиции, потом… Отец выгоняет его из дому…
Глаза Джевдета наполнились слезами. Он сел на корточки у стены «Перили Конака», обхватил руками голову и заплакал. Перед ним возникло лицо отца в овальных очках. Ихсан-эфенди улыбался: «Ты часто грубил мне и не слушался. Сейчас меня уже нет в живых. Ну и как? Теперь ты спокоен? Вспоминаешь нас с матерью?»
Как и раньше, над почерневшей от времени черепичной крышей «Перили Конака» висел огромный диск луны. Ни Джевдет, ни Джеврие не замечали его. Джеврие опустилась на корточки рядом с Джевдетом и, так же как он, обхватила руками голову.
Они встали. Спустились от «Перили Конака» к бараку старой Пембе. Старуха рассердилась, увидев рядом с девочкой Джевдета, но промолчала и только зло посмотрела на «внучку». Джеврие догадалась, что мог означать этот взгляд. Ну и пусть злится! Все равно они скоро уедут в Америку!
Старуха пригласила Джевдета войти, а сама, отозвав в сторону девочку, шепнула:
— Ты зачем притащила его сюда, бесстыжая?
Джеврие обняла бабку и поцеловала в морщинистую щеку. Старая Пембе не поддалась на эту хитрость.
— Он что, хочет всегда жить у нас?
— Нет, бабушка. Несколько дней.
— Несколько дней, говоришь?
— Пусть поживет, бабушка? Ладно?
— А потом куда пойдет?
— Не знаю.
— Ах, сумасшедшая, ах, непутевая девчонка! У нас нет постели, нет даже одеяла! Где
мы его положим? Чем ты думала?Джеврие опять обняла ее.
— Да устроится как-нибудь… Ты не беспокойся, бабушка! Никого нет на свете лучше Джевдета-аби!
— Устроится-то устроится. Да вот боюсь, он здесь надолго застрянет.
— Не сердись, бабуся! Не надо!.. Ведь ты у меня самая хорошая! Я тебя очень люблю. Знаешь, что я сделаю?
— Ну, говори!
— Накрашу губы, надену туфли на высоких каблуках и пойду просить деньги. Принесу тебе много-много денег! Вот посмотришь!
Лицо старухи, освещенное желтым светом уличного фонаря, падавшим через приоткрытую дверь, расплылось в довольной улыбке.
— Посмотрим, — сказала она. — Посмотрим, негодница!
Джеврие снова бросилась к ней на шею и принялась целовать.
Хотя они говорили шепотом, Джевдет все слышал. Он снова надел лоток. Джеврие вошла в комнату и, увидев его с лотком на шее, удивилась:
— Чего же ты не сядешь, Джевдет-аби? Сними лоток.
— Нет, я пойду!
— Куда?
— Сам не знаю.
— Что с тобой, Джевдет-аби? Почему?
— Твоя бабка не хочет, чтобы я здесь оставался.
У Джеврие сердце так и замерло: он слышал их разговор!
Джевдет, воспользовавшись ее растерянностью, вышел из барака и, даже не взглянув на возившуюся в углу двора старуху, выскользнул за ворота.
Луна, еще совсем недавно робко выглядывавшая из-за темной крыши «Перили Конака», теперь неподвижно висела на усыпанном звездами чистом небе. Все вокруг было залито лунным светом. Джевдет медленно поднимался по склону холма к «Перили Конаку». Уже подойдя к старому дому, он вдруг заметил позади себя чью-то тень. Это была Джеврие, она шла за ним. И какой у нее был виноватый вид!
Оба остановились.
— Кто тебя просил идти за мной?
Ответа не было: Джеврие плакала.
— Ну, говори?
— Я пойду с тобой… Куда хочешь пойду. Хоть в ад!
— Нет, нет! Сейчас иди домой, встретимся завтра!
— Разве я виновата, Джевдет-аби?
— Нет. Ты совсем не виновата.
— Где же ты сегодня будешь ночевать?
— У Кости! — бросил Джевдет.
— Правду говоришь?
— Конечно.
— Поклянись, что ты не уедешь без меня!
— Уеду? Куда уеду?
— В Америку.
Джевдет улыбнулся.
— Не уеду, глупенькая, не бойся, никуда без тебя не уеду!
— Скорей бы уж…
Чтобы успокоить Джеврие, он прошел с ней до берега моря. Здесь они распрощались, и Джевдет повернул назад. Он знал, где ему провести ночь. Проходя мимо квартальной кофейни, он остановился. По вечерам еще было прохладно, поэтому окна не открывали. Джевдет долго всматривался в двигающиеся на стеклах тени, но никого не мот узнать: окна запотели.
Неподалеку темнел «Перили Конак». Да, он переночует здесь!
Джевдет не боялся этого мрачного дома. Еще с детства он привык к нему. Его не пугали рассказы о стонущих привидениях, закутанных в белые саваны, не страшили тараканы, скорпионы, сороконожки. «Перили Конак» был ему родным, как и сказки о нем, которые он слушал, сидя у матери на коленях. У розоватых стен «Перили Конака» когда-то он проводил целые дни. В жару прятался в их спасительной тени. «Иди, иди ко мне, дитя мое! — словно призывало его в свои объятия старое, всеми покинутое здание. — Не бойся, я не обижу тебя, как другие. Ты можешь оставаться у меня сколько захочешь. Ведь я тебе как мать!»