Проект «Убийца»

Тем не менее её группа шалтай-болтай, как она часто любила её про себя называть, уважала и боготворила миссис Чемберс за строгий нрав, богатые знания и эксцентричный подход.

Их группа за три года обучения стала настоящей семьёй. Такая маленькая, уютная банда, которая отсеивалась из года в год, и вступление в которую для чужаков не представлялось возможным. Их закрытое общество с одними им известными шутками и порой постыдными, но забавными воспоминаниями.

Они были семьёй, сами того не осознавая.

В кабинете гулял свежий утренний ветер, не способный проветрить провонявшее красками и ацетоном помещение. Запах въелся с годами, став первой проверкой на профпригодность для юнцов-первокурсников. Многие сбегали в первые дни в рвотных позывах и не возвращались. А порой особо впечатлительные натуры с острым нюхом падали в обмороки с томным придыханием, театрально прикладывая руку ко лбу – их вместо медкабинета уносили в театральное отделение, да так больше и не возвращали.

Группа 108-П, оставшаяся в численности шести человек из самых стойких или скорее упрямых, экстравагантных творческих натур, вдыхала полной грудью кислотно-приторные ароматы вместо запаха свежескошенной травы в чистом поле. Кисть – продолжение их руки, краски – их кровь и пот, которыми они писали историю своей жизни: прошлое, настоящее и будущее. Но были и такие, кто провозглашал себя вне времени и пространства.

Они были маленькой жизнью большого общества.

Рука, столь аккуратно до этого выводящая тонкие линии на холсте, дрогнула. На незаконченном закате расплылось красное пятно, подобно кровавому отпечатку, оставленному рукой убийцы.

Усталый меланхоличный взгляд юноши прошёл небольшой путь от испорченной картины до сидящей напротив Линор Эванс, жертвой которую сегодня выбрала Оливия, дыша в её затылок. Не каждый мог работать под пристальным взглядом этой женщины. А Линор, будучи самой хрупкой и утончённой натурой, нервно прикусила губу и от растерянности мазнула кистью по щеке в жесте, вероятно, пытавшемся поправить упавшие на лицо выкрашенные в розовый цвет локоны. Она была как цветок, сорви который, рассыплется под грубыми неотёсанными пальцами. Хрупкая, скромная, тихая, с естественной аристократической бледнотой, круглыми голубыми глазами, аккуратно вздёрнутым носиком и всегда спадающими волной волосами, которые хотелось перебирать меж пальцев вместо чёток.

– Линор, я тебя спрашиваю, что такое истинная красота? – тоном, не терпящим отлагательств, повторила миссис Чемберс.

– Учитель, пожалуйста, я не могу сосредоточиться.

Линор, понурив плечи, развернулась к учителю, задействовав одно из самых коварных оружий, безотказно действующее даже на самого чёрствого человека: состроила невинный кроткий взгляд и в пределах приличного шмыгнула носом.

– Истинная красота часто может прятаться за уродством.

На подобное высокопарное предположение, в котором сквозил юношеский романтизм, оглянулась вся группа, включая миссис Чемберс.

– Тревис, значит, ты считаешь, что уродство и красота близки?

Зевающий молодой человек, именуемый Тревисом Лэмбом, уже долгое время смотрел в пустой ватман, за час так и не прикоснувшись к кисти. Помятый, как после долгой поездки автостопом, он хлебнул из баночки энергетика, на губах его всплыла лимонная улыбка. Тревис явно не собирался произносить своих изречений вслух, а теперь думал, как выкрутиться, почёсывая давно не мытые русые волосы, завязанные в пучок на затылке.

– Ну, скажем так, я считаю, что из любого уродства можно сотворить красоту, если правильно подойти к вопросу, но также возможен и обратный процесс.

– Боже! – воскликнула всегда бойкая и энергичная Рейвен Кейн. – Какой бред! Истинная красота! Всё это очень хорошо и красиво, но вам не кажется, что вопрос слишком субъективный! У каждого свои стандарты красоты!

Рейвен Кейн была из тех людей, у которых имелось на каждое одно слово десять слов, и на одно мнение три своих аргумента того, что собеседник невежественный самоучка. Вызывающе хмыкнув, она встряхнула стриженными до плеч волосами цвета пролитой крови с редкими чёрными прядями и деловито поправила бутафорские очки, из-за которых блеснул острый взгляд зелёных глаз. В жесте демонстрирующим, что последнее слово останется за ней.

– А ты, Адам? Что скажешь по этому поводу? – обратилась к провинившемуся студенту Оливия.

– Не-не! – Адам Спаркс в знак неминуемой капитуляции поднял руки и резко качнул головой; дреды хлестнули по лицу, задев пирсинг на губе – один из множества других на смуглом лице. – Я в этом ничего не смыслю! Да и спорить с Рейвен не хочу!

– Вот и не спорь, это бесполезно! – самодовольно воскликнула Кейн, не скрывая своего торжества от сомнительной победы в коротком словесном поединке.

– Так-так, кто тут сказал не спорить с Рейвен?

До этого отсутствующий на занятии Калеб Гаррисон ворвался на пару как обычно без стука. Прошествовал решительно за пустой мольберт, как гость, которого ждут больше остальных, но который всегда появляется последним. Под укоризненным взглядом и менторским жестом угрожающе поднятого пальца миссис Чемберс, он простодушно пожал плечами и скинул под стол рюкзак.

– Простите, миссис Чемберс, вы в курсе, что время – вещь относительная. Я живу не по времени циферблата, а по времени солнца и луны!

– Мистер Гаррисон, я думаю, о времени солнца и луны вы поговорите с нашим деканом, когда вас не допустят на экзамены.

– Ничего страшного, поспешишь – людей насмешишь! Подумаешь, одним годом учёбы больше, одним меньше! – и фривольно развалившись на стуле, Калеб важно хлопнул себя по груди.

Из всех студентов он, пожалуй, выделялся больше всех. Выкрашенные в зелёный цвет волосы, закрывающие тяжёлые прямоугольные скулы, едва могли уколоть вздрагивающие от смеха плечи. Карий насмешливый взгляд взирал на этот скучный и давно изученный мир с иронией и любопытством. Как вишенка на торте левую мочку уха украшал тоннель.

– Так в чём сыр бор, из-за чего спорим?

– Истинная красота вечна.

В аудитории повисла неловкая тишина. Как от серьёзного ответа, которого никто не ждал на несерьёзный вопрос. Или же причина была в самом тоне. Голос, которым говорил не просто человек, а сама душа, в искреннем порыве вырвавшая сокровенную мысль, что тяготила юный ум.

Тонкая кисть наложила мазок бежево-телесной краски на красное пятно, стирая следы кровавого почерка. Никто не заметит крохотного изъяна, который он допустил. Леон Бёрк вывел последнюю линию, и вечернее солнце грело своими лучиками теперь не только нарисованную морскую гладь, но и душу художника, что эфемерно улыбнулся собственной работе. Леон Бёрк насладился законченной работой, чинно выведя последний штрих – подпись художника, едва заметную в конце угла.

Отложив кисть и приняв принесённую Линор тряпку, которой несчастная оттирала запачканную щеку, Леон вытер руки. Улыбка больше не ласкала лицо поцелованного солнцем дитя: рыжие волосы отливали благородным золотом в ярком освещении, в кофейно-карих глазах застыла элегическая тоска, какая может таиться в сожалеющих о былой молодости старцах.

– Истинная красота… разве не вечность? – продолжил мысль Леон, обратив взор к аудитории. – Самый лучший критик – время. Все величайшие произведения искусства проверены временем, ими восхищаются из века в век, потому что они бессмертны.