Проект «Убийца»

– Ага! – экспрессивно воскликнул Калеб и потёр ладони в предвкушении намечающейся преинтересной полемики. – Кажется, я догоняю, о чём вы здесь толковали. Тогда, дружище, что если говорить о красоте… мм, девушки? Уж не будешь ли ты восхищаться дряблой старухой, заверяя, что её красота проверена временем?

Донеслись шипящие смешки, сквозь стиснутые зубы. Но они не смутили Леона.

– Даже здесь красоту можно проверить временем. Вы разве никогда не замечали этого? В отличие от молодых у пожилых людей вся их сущность открывается на лице с годами, они не могут скрыть её за макияжем. Если красота истинна, она будет сиять даже на дряблом лице своей добротой и искренностью. Это и есть величайший критик – время, сквозь которое не скрыть притворства.

– Боже, друг мой! – наигранно печально воскликнул Гаррисон, забарабанив пальцами по подставке мольберта, и хитро сощурил карие глаза. – Никогда бы не подумал, что в тебе есть зачатки геронтофила!

– Калеб, не выворачивай мои слова наизнанку. Ты прекрасно понял, о чём я.

– Да-да, – притворно закивал он с видом неисправного циника. – Интересно, а что думает о красоте Потрошитель, когда выковыривает кишки у новой жертвы?

– Калеб! – возмущённо прикрикнула Рейвен, запустив в того кисть.

Но Гаррисон лихо увернулся и выставил средний палец вверх, отправив его Кейн вместо воздушного поцелуя. Прошипевшая точно змея, Рейвен ощерилась как дикая кошка. Остановила её Линор, приобняв за плечи, как мать, успокаивающая обидевшееся дитя. Леон усмиряющим жестом призвал легко поддающуюся провокациям Гаррисона Рейвен к спокойствию и протянул свою кисть. Как ни странно, Кейн утихомирилась, пристыженно зардевшись.

– Ты же не верил в Потрошителя, Калеб, – заметил Адам, в голосе которого сквозил скептицизм и недоверие по отношению к словам Гаррисона.

– Я и сейчас в него не верю! – как само разумеющееся подтвердил Калеб. – И буду отрицать его до тех пор, пока собственнолично не увижу, как он дырявит жертву.

– Калеб, – ласково позвала Линор, с мягким, как поцелуй её губ, осуждением. – Не будь таким циником. Погибло семеро за полгода.

– На улицах Чикаго и вправду становится небезопасно, – обречённо вздохнул Тревис, отодвинувшись от мольберта, к которому так и не притронулся, и, размяв кисти рук, продолжил: – Меня больше удивляет, что полиция его до сих пор не поймала.

– Так зацепок нет. Трупы есть, свидетелей нет, – возразил Адам.

– Ты меня извини, но мы не в девятнадцатом веке живём. По мне так разгуливающий по улицам маньяк – всё равно что огромная пощёчина правоохранительным органам.

– А знаете, почему его не поймали? – призывая внимание к себе, Калеб хлопнул в ладоши и, убедившись, что публика во внимании, напыщенно оповестил как оратор, призывающий внемлить голосу разума. – Потому что нет никакого Потрошителя! Ваш Потрошитель не что иное, как страшилка из Интернета, из которой журналисты раздули невесть что. А ваши трупы – всего лишь обычная криминальная статистика. Все умирают, всех убивают, не первый год живём. Но полиции, знаете, годичную статистику надо закрывать, вот они и повесили эти семь трупов на нашего мифического «Джейсона Вурзиха».

– Как ты тогда объяснишь то, что у всех семи трупов изъяли органы? – вмешалась Рейвен, закончив работу. И, вытерев руки, швырнула влажной тряпкой в Гаррисона в жесте, прекрасно отражающем её отношение к одногруппнику.

– Ты видела трупы, Рейвен? Вот своими глазами, а не текстом из Интернета! Нет! Даже полиция не делала официальных заявлений. То, что нельзя увидеть своими глазами, не может существовать в Абсолюте.

– Вот только не надо превращать трупы в кота Шредингера!

Оливия Чемберс уже жалела, что Гаррисон соизволил прийти на пару. Как гласила старая мудрость академии: «Гаррисон на паре – к беде». «Молчащий Калеб – что-то замышляющий Калеб», «Нет худа без Гаррисона». Неисправимый циник и неукротимый нигилист, он готов был оспорить саму сущность мироздания и отрицать собственное существование, как таковое. Обычно преподаватели предпочитали не вступать в полемику с Гаррисоном, наученные горьким опытом, что остановить этого амбициозного молодого человека могут разве что две вещи: отчисление и Леон Бёрк. К которому, впрочем, сейчас и воззвала Оливия, многозначительно взметнув бровями и переведя взгляд на Калеба.

Леон прекрасно знал этот взгляд, взывающий к помощи. До этого он отстранённо наблюдал спор самых дорогих людей: любимой девушки и лучшего друга, которые по совместительству выступали вечными соперниками, шатко балансирующими на границе вражды. Они были как кошка с собакой или столкнувшихся два плюса, не способных ужиться в одном уравнении. Каким бы важным и умным не пытался показаться Гаррисон, Леон знал: за позой и бахвальством проглядывали повадки избалованного родителями и социумом юнца. Порой Бёрку казалось, что он фатально тупеет, стоило Калебу открыть рот. Что, впрочем, чувствовала вся группа, поддаваясь коллективному унынию, когда Гаррисон ставил на них ораторские эксперименты. Из-за чего выделяющегося в толпе друга многие не любили, ведь жизнь требовала такта и умения держать язык за зубами, качества которые имелись у самого Леона, однако полностью отсутствовали у Гаррисона.

Часто Калеб напыщенно фыркал, заявляя, что Леон как заевшая, трещащая любезности кукла, излюбленными фразами которой выступали: «Спасибо, пожалуйста, извините». Сам же Бёрк оправдывался скромностью и воспитанностью, какие редко встретишь среди нынешней молодёжи, и которые так располагают к себе людей старой закалки и вызывают раздражение среди сверстников.

Леон хлопнул Гаррисона по плечу, да так и сжал, призывая к вниманию.

– Так, Леон, успокой свою даму сердца, – в сердцах воскликнул Гаррисон, не подозревая, что единственный кого здесь стоит успокоить – это он.

– Калеб, а меня ты не хочешь спросить о Потрошителе? – безразличию и маски непроницаемости Леона Бёрка позавидовал бы заядлый шпион. Ничто не выдавало в нём искусно скрытую иронию. Но Калеб, не прекращая ёрничать, задорно расхохотался, как умалишённый в нервном припадке, и также резко стих, отрезав:

– Нет! Не хочу! Время на часах показывает, что пара закончилась.

– Мистер Гаррисон, значит, на пары вы приходите по времени солнцу, а уходите по времени циферблата, – подметила Чемберс, надменно изогнув накрашенную бровь.

– Именно так! Время – такая сложная и неопределённая штука! Никогда не знаешь, когда оно будет к тебе благосклонно, а когда жестоко! – и, подхватив рюкзак, Гаррисон один из первых пустился наутёк, как настоящий школьник, дождавшийся спасительного звонка.

* * *

Назвать Американскую академию искусств просто институтом было как минимум невежественно и кощунственно по отношению к произведениям искусства, которое оно в себе таило. Музей мирового искусства прошлого, настоящего и будущего.

В карте туриста Чикаго академия получила заслуженное место достопримечательности, снискав цену за вход в виде десятидолларовой купюры, что, впрочем, явно недооценивалось с учётом кладезя красоты, которую заключал в себя храм творения людского, а не божьего.

Святыню охраняли изумрудные львы, застывшие свирепыми стражниками на входе в неоклассическое здание в архитектурном стиле beaux-arts.

Художественная коллекция академии впечатляла количеством шедевров европейского импрессионизма. И называя его музеем, студенты нисколько не поскупились на метафоры. В золотых залах коллекции европейской живописи и скульптуры 20–21 веков, образцы шедевров архитектуры и дизайна, фотографии и объекты современного искусства заняли целое здание. Создан был в этом эдеме жертв искусства и настоящий сад, на террасе которого со скульптурами под открытым небом можно было освежиться и полюбоваться видами на соседний парк Миллениум.