Прообраз для героя

О ноге позабылось совсем – колики в ней взяли передышку.

Жена почувствовала мое состояние и потому не тревожила. Не тревожила, пока стрелки часов не перевалили за полночь.

Она отобрала роман ровно тогда, когда мне уже самому захотелось забыться сном, если бы, конечно, он смог побороть владевшее мной напряжение.

На удивление, моему “я” удалось плавно перетечь из романических фантазий в сонное забытье, и на том день закончился.

Утро разбудило громовым голосом жены. Из стального его оттенка и низкого (а обычно высокого) тембра я понял, что за меня уже все решено.

Она не спала до четырех утра, все обращаясь и обращаясь мыслями к вопросу, что нужно сделать, чтобы я уцелел в этом мире и протянул в нем еще не одно десятилетие.

А с четырех до половины шестого ей был сон, согласно которому мне надлежало немедленно, на платной основе лечь в железнодорожную больницу – по слухам, весьма оснащенную технически, физически и интеллектуально.

Я нисколько не удивился ни сну, ни принятому на его основании решению любимой мной женщины.

Дело в том, что сны ее имеют свойство исполняться. Потому я их и уважаю, и боюсь одновременно.

Но мысль о лечении в железнодорожной больнице мне понравилась. Железная дорога всегда слыла организацией, мягко говоря, не бедной. Без этого вездесущего спрута не обойтись ни одному государству. Оттого там даже при коммунистах крутились такие деньжищи, что быть бедной ей было грешно и тогда, а при наступившем варварском капитализме – подавно.

Кой-какие финансы в виде моих отпускных у нас имелись, и от меня требовалось, не мешкая, совершить утренние гигиенические процедуры и поприличней одеться.

Под “поприличней одеться” подразумевалось обрядиться в давным-давно купленную женой дорогую рубашку.

Рубашка та была из шелковистой синтетики, не пропускала воздуха, в ней я жутко потел, надевать ее избегал, а потому она оставалась практически не ношеной и, соответственно, приличной.

***

Врачеватели железнодорожной больницы оказались людьми конкретными и деятельными. Не беспардонно, но весьма откровенно они лишали иллюзий, без утайки излагая пациенту фактические данные о его болезни; причинах, болезнь вызвавших; содержании курса лечения и возможных исходах последнего.

Виной болезни моей, как они установили, явились регулярно чередующиеся стрессы на работе и в жизни – кстати, поразительно совпадающие по времени с политическими и экономическими коллизиями в государстве, - а также изъяны в питании, отсутствие должного отдыха и – ну, конечно же!
–  курение.

В связи с затронутыми темами стрессов, питания, отдыха и курения я невольно вспомнил дедушку жены - худосочного, сгорбленного старичка со слуховым аппаратом; старичка благообразной наружности, доброго и незаметного, с ясным взглядом и пытливым умом. Коммуниста Ленинского призыва!

Он пережил революцию, контрреволюцию, гражданскую войну, НЭП, пытки кулачества при коллективизации, смерть двух малолетних дочерей. Когда третьей рожденной дочери должно было исполниться шесть, грянула война Отечественная. С семьей он оказался на оккупированной территории, и его участью сделался принудительный труд “на благо” Германии. Машинист поездов по специальности, по ней же он был привлечен немцами, но, состоя в местном подполье, неоднократно пускал составы под откос. И познал застенки гестапо. Контуженный взрывом последнего угробленного им состава, напичканного вражескими боеприпасами, и, как казалось, безнадежно оглохший, чудом был отпущен из тех застенков домой. Чудо свершилось благодаря всем имеющимся в семье золотым украшениям, нанизанным на обычную булавку, которую его отважная мать приколола к галифе городского шефа этой страшной фашисткой организации, когда, накануне назначенного расстрела, добилась его аудиенции.

Он с чистой совестью встретил долгожданную Победу!!! С достоинством пережил послевоенное репрессирование, лагерь, последовавшее освобождение, голод, разруху, свою многолетнюю безработицу. Документы подполья были утрачены – как вероятного пособника фашистов его исключили из партии, из общества, из светлого коммунистического будущего… и запоздало - по истечении двадцати лет - в той партии восстановили.

Выстоял, обреченный на низкооплачиваемый труд, но воспользовавшийся лазейкой совместительства; обеспечивал всем необходимым двух детей и жену - подчинившуюся желанию мужа видеть ее занимающейся исключительно домом и семьей, - которую верно и страстно любил, прожив с ней более полувека.

Проработал до восьмидесяти оператором газовых печей на небольших предприятиях, познав один единственный больничный. Каждую свободную минутку обихаживал свой чудесный маленький садик с фруктовыми деревьями, с кустами виноградника, смородины, крыжовника и цветами. Всю жизнь прокурил через мундштук сигареты без фильтра и мирно почил на восемьдесят первом году жизни, выкурив напоследок свою любимую “Приму”.

Согласно вердикту больничных медиков, времени на хождение к эндокринологу болезнь мне не отпустила. Как мы с женой уже догадались и сами.

Консилиум из практикующего на сосудах хирурга и заведующего эндокринологическим отделением довольно прозрачно дал понять, что без срочного хирургического вмешательства моей ноге через десять-четырнадцать дней уготован отек и как следствие - гангрена.

По мнению этих больничных врачей, меня обязаны были сразу госпитализировать, направив в стационар прямо из районной поликлиники.

Слушая их, жена захватывала ртом воздух и держалась руками за грудь.

Я же дышал слабо, холодея и холодея до мурашек. Потерявшие чувствительность, руки мои покоились на коленях.

Врачи продолжали вещать, и, по их прогнозам, при благоприятном ходе лечения со мной должен был быть порядок – в близком будущем я оказался бы на пожизненном инсулине, тем не менее, на своих двоих и трудоспособным.

Но не стоило забывать, что все решали деньги.

В начале и в конце курса лечения мне надлежало пребывать в отделении эндокринологии, а в промежутке – в отделении хирургии. За каждый из трех периодов лечения полагалась отдельная и внушительная плата. Плюс расходы на предварительное обследование, плюс дорогостоящие и не предусмотренные прейскурантом больничных услуг антибиотики (они - на случай предусмотренных больничной практикой послеоперационных осложнений), плюс усиленное питание, которое больница не обеспечивала, плюс…

Подобных “плюсов” лечения набралась уйма, но беда состояла не в них, а в “плюсе” исключительном, который обнаружился последним. Он оказался крайне ощутимым для кармана.

Путем многократного измерения пульса на различных участках моей больной ноги и несчетных ее УЗИ хирург выявил наличие тромба второго, существенно отстоящего от первого. Полученные результаты с неизбежностью образовывали проблему, справиться с которой был способен лишь обводной сосудистый канал. Возможность использования в его качестве какой-либо другой вены была отвергнута после предпринятого обследования обеих моих ног. Состояние вен для целей операции не годилось. Моей ноге был показан только шунт – искусственный сосудистый канал. Производились эти шунты в Австрии, а доставлялись из Москвы, и по спецзаказу. Привозил их нарочный. Цена шунта говорила о нем, как о вечном, одновременно зашкаливала за наши с женой представления о разумном и добром, но уменьшаться от этого не собиралась.