Прорезь для писем

Бедро наткнулось на что-то шуршащее. На покрывале лежал сложенный листок. Снаружи было написано одно слово, аккуратным мелким почерком:

«Другу».

Это было письмо, которое он писал на уроке, обращаясь к своему «Приятелю» .

Блейк не понимал. Он закрыл глаза (веки будто посыпаны песком), открыл, уставился на листок, взял его.

Нет, это было не его письмо. То было на линованной бумаге, и он засунул его в щель разрушающегося дома. Это — простой белый лист, тоньше обычной офисной бумаги. Свет просвечивал, показывая контуры слов внутри.

Он развернул его. Бумага была сухой, как пергамент.

Дорогой Друг,

Мне жаль слышать о трудностях тебя и твоей матери. Мир может быть ужасно жестоким, хотя есть люди, которые проживают жизнь, так и не узнав этого. Для них удача и неудача — как близнецы, разлучённые при рождении, и они встречают только хорошего.

Это тяжело принять тому, кто сталкивается с плохим, как ты в последнее время, и как я. Чувствуешь себя обманутым.

Когда я был молод, к нам регулярно приходил коммивояжёр, продавая хозяйственные товары. Это было очень кстати — мы жили в глуши, больших магазинов не было. Он называл себя «Человек-Вещь» ^[1] .

Мы с матерью выходили к его фургону, он открывал его, показывая швабры, чистящие средства, шторы, энциклопедии — миниатюрный передвижной универмаг. Пока мама копалась в товарах, Человек-Вещь отводил меня в сторону и показывал что-нибудь забавное: однажды фигурку из «Звёздных войн», другой раз — кусочек янтаря.

Потом предлагал обмен. Он снимал потрёпанную кепку Arco, переворачивал её, словно чашу, и говорил: «Поймай то, что делает тебя самым несчастным на свете».

Я сжимал эту гадость между пальцами, бросал в кепку, и сделка считалась честной. У него был его приз, у меня — мой.

Я был счастлив совершить этот обмен, и, как бы странно это ни звучало, Человек-Вещь радовался не меньше. Даже больше, думаю. Он водружал грязную кепку обратно на голову, будто она полна золота! «Вот это обмен!» — восклицал.

Мне это тоже казалось странным, но теперь я понимаю: он был коллекционером. Часто один человек собирает то, что другой считает бесполезным.

Слушай, Друг, что если мы совершим обмен? Я дам тебе немного удачи, а взамен ты дашь мне имя человека, которого ненавидишь больше всех. Положи его в мою щель для писем.

Я в том возрасте, когда хочется завести свою коллекцию — чтобы скоротать время.

Искренне твой,

Твой Приятель

Блейк уронил листок. Простой язык был понятен, но и бессмыслен одновременно. Он списал своё смятение на усталость.

Он закутался в одеяло и провалился в тяжёлый сон, который прервал резкий стук в дверь.

— Блейк? Блейк Прайс? — женский голос. — Меня зовут Глория Арнес. Я здесь с офицером Боддингтоном. Мы говорили с твоей матерью, Вандой…Она любит тебя так сильно! Ван— Венди! Ха-ха! О боже. Венди, я хотела сказать. Я столько людей вижу, правда, офицер Боддингтон? Господи. Но Блейк, дорогой, твоя мама знает, что мы здесь, и мы просто хотим поговорить, ладно? Мы только что из больницы, ей намного лучше. Ты не в беде, клянусь. Да, офицер Боддингтон?

— Ага, — подтвердил мужской голос. — Никто не в беде.

Сердце Блейка заколотилось, разбивая сгустки дремоты в голове. После ещё нескольких стуков ( «Блейк? Блейк?» ) они ушли, и сердце замедлилось.

Он поставил ноги на пол, и под носками смялась бумага.

Его Приятель не мог быть настоящим… правда? Потому что Блейк хотел , чтобы он был. Если Приятель реален, значит, в мире есть что-то большее, и всё возможно, даже то, что всё наладится.

А если Приятель реален, если он за той щелью в доме, где никто не жил, с проваливающейся крышей и снегом на полу, если у него есть удача для обмена — Блейк должен дать ему что-то равноценное.

Он должен дать имя.

Но Блейк никого не ненавидел. Были учителя, которые раздражали, но не до ненависти. Были публичные люди, с которыми он не согласен: политики, утверждающие, что такие, как Эйлин, не должны существовать, или те, кто делает вид, что заботится о слабых, но ничего не делает с оружием, которым психи убивают детей в школах.

Он ненавидел их взгляды, но не их самих. Они лицемеры, да, но, возможно, хорошие родители или щедрые друзья — кто знает? Нельзя ненавидеть тех, кого не знаешь.

Годы назад он столкнул девочку в бассейн. Блейку было лет восемь, может, девять, ей — меньше. Она топталась у края, не решаясь прыгнуть. Блейк хотел прыгнуть с того места, где она стояла. Её купальник блестел, как жесть на солнце. Он толкнул её, и пока она была под водой, скрытая пузырями, он подумал: «А если она умрёт? А если я только что убил её?». Вместо того чтобы прыгнуть или позвать на помощь, Блейк убежал, плача, к Венди. Девочка не умерла, но он запомнил страх от мысли, что совершил нечто необратимое, взорвав мост своей жизни, стоя на нём.

На улице он держался ближе к зданию, шёл, опустив голову, в тени второго этажа. Он сомневался, что полиция устроила засаду на пятнадцатилетнего, пропавшего меньше чем на двенадцать часов, но если его внесут в систему, всё выйдет из-под контроля.

Как и большинство людей, он романтизировал ощущение побега, но реальность оказалась иной. Он чувствовал жар, тошноту от тревоги, перелезая через ограду и пробираясь через тёмный пустырь за складом. В кармане джинсов лежал листок с именем старика-гомофоба, пикетировавшего школу, так уверенного в своём Боге, что молился за людей, хотят они того или нет.

Блейк присел у двери образцового дома. Куртка задралась, оголив поясницу, и холод пробежал по коже. Он приблизился к щели, вглядываясь в чёрную пустоту.

Крошечные пятна ржавчины усеивали латунь. Блейк ждал, что тьма ослабнет и покажет коридор за ней, но ничего не увидел.

— Ты настоящий? — тихо спросил он. — Приятель… ты там?

Ветер шевелился вокруг дома, звеня ледяным снегом. Трасса на Джеймс-авеню гудела. Блейк достал записку с именем Хью Браммера и просунул её в щель.