Прорезь для писем

Но, вероятно, нет.

Те, кто выигрывает, выигрывают часто. Иногда так часто, что перестают замечать.

«Для них удача и неудача — как близнецы, разлучённые при рождении, и они встречают только хорошего».

Однажды за обедом Блейк попытался поделиться своей дилеммой с Айлин.

— Если бы ты пожелала, чтобы с каким-нибудь ужасным человеком случилось несчастье, и оно случилось — ты бы чувствовала себя виноватой?

— Не знаю, — Айлин прикусила свою губную серьгу. — Насколько несчастье?

— Довольно серьёзное.

— Но они не умирают?

— Нет, — сказал Блейк. — По крайней мере, вроде бы нет.

— Вроде бы ? Ладно, странно. Но вообще, вот что меня смущает: если бы я знала, что могу загадать желание, я бы пожелала что-то потрясающее для себя. — Размышляя, Айлин улыбнулась. — Например, бесплатную поездку на Гавайи.

— Окей! — он оживился, радуясь, что она сама подвела его к самому интересному. — Окей! Ужасный человек страдает, а ты получаешь бесплатный тур на Гавайи! Как тебе? Два в одном.

Она снова принялась теребить серьгу.

— Эх, это, честно говоря, портит всё. Я бы не смогла наслаждаться, зная, что это стоит кому-то крови. Слушай, Блейк, ты о чём вообще? Ты весь дерганый. Ведешь себя, будто тебе ледышку в задницу засунули.

— Просто интересно, — сказал он, замечая, как она смотрит на его пальцы, барабанящие по столу. Блейк прижал ладони к поверхности.

Айлин ответила, что, возможно, поддалась бы искушению, но ей нужно подумать.

— Типа, какие последствия для души, понимаешь?

К их столику подошла девушка, которая нравилась Айлин, и та тут же развернулась к ней:

— Эй, Анджали, садись с нами!

Одним летним утром Блейк пробирался через заросли колючих кустов и цепких сорняков, окружавших демонстрационный дом, размахивая письмом, чтобы отгонять мошкару, лезущую в глаза. В письме он выражал благодарность и рассказывал своему Другу обо всех переменах, упомянув, что теперь их останавливает только колено Венди. Но, возможно, и с этим повезёт...

На крыльце, у щели для писем, он замешкался. Продираясь сквозь заросли, он вспотел, и капля упала со лба на сложенный листок. Странно, но у ступеней крыльца мошки прекратили преследование.

Блейк подкрался к окну гостиной. Зеленоватый свет, пробивавшийся сквозь листву, выхватывал старые листья на покоробившемся полу. Полосы облупившейся краски свисали со стен, словно папоротниковые ветви.

Он вернулся к щели и заглянул внутрь — в абсолютную, невозможную тьму. Ему пришло в голову, что пространство за ней, возможно, не связано с остальным домом. Может, эта тьма ведёт куда-то ещё.

Блейк развернул листок, достал ручку и добавил постскриптум.

«Я беспокоюсь о последствиях для души» , — написал он.

Когда он вернулся домой, мать разговаривала в кабинете с Джей-Джеем Блейзингеймом.

— Джей-Джей, я не говорю, что в литовской мебели слишком много ящиков, просто в американской их меньше...

В комнате Блейка на кровати лежал листок той же дешёвой бумаги, что и в прошлый раз. Он сел и прочитал:

Дружище,

Рад, что твоей маме лучше. Немного света — и всё тянется к солнцу. Но жаль, что с коленом. Думаю, если бы его починили, всё стало бы иначе. Я хотел бы помочь и, как назло, у меня есть ещё света на обмен, если ты в настроении торговаться.

Конечно, я понял из твоего P.S., что тебя что-то тревожит. С тем парнем, чьё имя ты обменял, случилась беда, и ты чувствуешь вину.

Помнишь Человека-Вещи? Однажды я спросил его, где он хранит свою коллекцию. «Куда ты деваешь всё, что, как я говорил, делает меня несчастным?» Я не мог устоять перед игрушкой, так что в его кепке Arco скопилось столько гадких чувств, что я не верил, будто они там все поместятся.

Человек-Вещи был из тех, чей возраст не угадаешь. Кожа обтянута, будто от работы на улице или от курения, а может, и от того, и от другого. Он всегда улыбался, но в тот раз улыбнулся так, что мне не понравилось: коричневые зубы, белёсые дёсны, будто вылезающие из лица, которое уже почти стало черепом. Он сказал: «Мальчик, боюсь, это секрет не для обмена. Разве ты отдашь комбинацию от своего сейфа или карту к кладу?»

Дружище, мы просто друзья, которые торгуются. Но пойми: когда ты платишь кому-то, ты не решаешь, как они потратят эту плату.

Если есть кто-то, кого ты ненавидишь, — давай сделку. Напиши имя на бумажке, как в прошлый раз, и кинь в щель. Я дам тебе света.

Искренне твой,

Друг

На верхней строке листка Блейк вывел «Грейнджер» — имя сварливой арендодательницы из их старой квартиры, где Венди повредила колено и началась чёрная полоса. Затем он сложил бумажку и вышел.

Через два дня пришли новости о наследстве. Дядя Редж, почти десять лет боровшийся с Альцгеймером, тихо скончался во сне в клинике в Орегоне, и Венди оказалась единственной наследницей. Вторым подарком судьбы стали земли на северо-западе Орегона стоимостью больше $200 000.

Венди положила трубку после разговора с юристом, передала сыну новости и разрыдалась.

— Почему ты плачешь? — спросил Блейк, садясь рядом и обнимая её. Сквозь панорамное окно новой гостиной было видно, как река пылает в свете заката.

— Просто кажется, что это обман, Блейки, — прошептала она.

— В каком смысле?

— В смысле... что я такого сделала, чтобы получить ещё один золотой билет?

— А кто вообще заслуживает то, что получает? — Блейк потрепал мать по плечу и взглянул на сверкающую реку.

Начался одиннадцатый класс Блейка. Венди перенесла первую операцию на колене, а через пару месяцев — вторую.

— Хочешь услышать что-то ужасное? — спросила она, лёжа в постели с подушкой под ногой. Вторая операция прошла успешно. Стояла поздняя осень.

Блейк протянул ей банку сельтерской. — Конечно.

— Помнишь миссис Грейнджер? — Венди скривилась.

— А, — сказал Блейк. — Да.

Их бывшая арендодательница попала в аварию: она свернула, чтобы избежать оборванного троса, и врезалась в кучу гравия, оставленную дорожными рабочими. Миссис Грейнджер получила сотрясение, а её девятилетняя внучка на переднем сиденье раздробила об торпеду оба локтя.