Просто солги

Я прикрываю ладонью глаза, чтобы защититься от уже более навязчивых лучей, пробивающихся сквозь синие окна.

— Ты. Ты медленно убиваешь меня, — шепчу я одними губами, понимая, что там — на другом конце коридора — он слышит каждое мое слово.

Легонько толкая скрипучую дверь, я в полубессознательном состоянии вваливаюсь в наполненную тихим сопением Жи комнату и тут же бросаю тяжелую куртку на пол. Я открываю настежь окно и уже по привычке забираюсь на карниз. И мне кажется, что я уже больше не боюсь высоты.

25. "Изнутри я гнилая"

Изнутри я гнилая. Там, глубоко во мне, медленно бьется мое черное сердце.

Когда я была маленькой, родители говорили, что, чтобы искупить свои грехи, чтобы очистить свою душу, нужно просить прощения у Господа; нужно непрестанно молиться. Они говорили, что, если я не буду верить, Бог когда-нибудь накажет меня. Потому что он всегда карает непокорных.

Но я просто не могла этого делать из-за того, что не было сил поверить. Я всего лишь думала, что хуже быть уже не может.

Возможно, это и есть мое наказание: снова и снова превратившийся в сплошное шипение голос в моей голове задает мне один и тот же вопрос.

И все же я бы хотела поверить. Хотела, если бы не моя гнилая душа.

…

— Пожертвуйте собору святого Иоанна, — хрипит старая, согнутая пополам монашка в затертом синем балахоне. Я даже не вижу ее лица — только слышу противное шипение из ее с трудом раздвигающихся уст.

Я оглядываюсь по сторонам, точно пытаясь выискать того, кто наблюдает за мной в этой многолюдной толпе. Но это не простая мания преследования — я чувствую, как мое тело прожигают чьи-то глаза. Всегда чувствовала, всегда знала.

— У меня только доллар. — Я достаю из нагрудного кармана простецкой клетчатой рубашки смятую купюру и протягиваю ее невидимой женщине. Гадаю: а видела ли меня она?

— Как тебя зовут, дитя мое? — сипло спрашивает женщина и начинает, кряхтя, разгибаться.

Теперь я вижу ее глаза — мутно-серые. На губах полусумасшедшая ухмылка, а скулы сводит в легких судорогах. Морщины прорезались в смуглое лицо настолько глубоко, что, кажется, теперь кожа старушки сплошь состоит из сохлых бугорков. Все еще дожидаясь от меня ответа, монашка начинает дико переводить взгляд с меня на толпу позади. (Как будто тоже ищет того, кто шпионит за нами.)

Мне неуютно под этим взглядом, но лишь спустя некоторое мгновение я понимаю, что я, наверное, даже чем-то похожа на нее.

Сейчас самое разумное — это дать деру, попутно забрав свой несчастный доллар, но я вовремя одергиваю себя — в этот раз я не преступница, чтобы убегать.

— Простите, я опаздываю. У меня сейчас урок, — немного замявшись, бормочу я и делаю неуверенный шаг в сторону перекрестка, на котором как раз загорается зеленый свет. Свет — это сигнал. Как сигнал пейджера, как телефонный звонок. Загвоздка в том, что значение сигнала ты должен определить сам.

Но монашка не дает мне двинуться с места и внезапным для своего чахлого вида рывком хватает меня за запястье. Я отчетливо чувствую то место, где ее кожа соприкасается с моей. Где сухая, безжизненная, необычно холодная ладонь касается моей покрывшейся мурашками руки. И в этот момент мне кажется, что в иссохшем лице этой старушки — моя смерть.

Мне кажется, что еще чуть-чуть — и она задаст мне свой главный вопрос. Я уже вижу, как — точно с трудом — приоткрываются ее облезлые губы и начинают хлопать. Звуки, слова, отдельно долетающие мысли… Но я уже не слышу ее.

— Верите в Бога, мисс? — интересуется она, озабоченно втягивая носом пыльный дорожный воздух.

Я снова оглядываюсь по сторонам, но уже не в поисках того, кто за мной наблюдает, а того, кто сможет меня спасти. Людям плевать. Они не смотрят ни в мою сторону, ни в сторону свихнувшейся монашки; даже не кидают в нашу сторону мимолетные взгляды. Людям это не нужно — чужие проблемы, потому что им вполне хватает своих. Они довольствуются тем, что их профессия — не "Кесси, которая убивает, даже не задумываясь" — их профессия — клерки и журналисты, секретари и аптекари. Но всех их объединяют две вещи — им плевать и они верят. В отличие от меня, я знаю, что они верят.

Но я не пытаюсь как-то принижать их. Дети мегаполиса — курьезный союз холодного рассудка и натянутых эмоций. Мне не в чем их винить. Для них я — пустое место, для меня они — черно-белая масса. Афро-американцы, алжирцы, мексиканцы, бразильцы… Теперь они все считают себя истинными нью-йоркцами. Я тоже себя считаю. Потому что Нью-Йорк — это город, берущий под свое крыло всех без разбора. Алжирцев, аптекарей, монахов…

Нью-Йорк — это империя мировой мысли, идеи, о том, как надо жить, что надо видеть, что чувствовать.

Я вновь окидываю взглядом оживленную улицу. Эта улица тоже — часть Нью-Йорка. Высотные здания, загораживающие собой почти все небо — это Нью-Йорк. Город, который никогда не спит; уголок мира, где каждый закоулок пахнет дурью — все это тот же Нью-Йорк. И я тоже его неотъемлемая часть. Жизненно важный орган, без которого этот город не выживет. Без которого я тоже не выживу.

— Наверное, — через силу отвечаю я, осознавая, что старушка отпустит меня после ответа. Правильного ответа, — добавляю я про себя. Все они любят играть со мной в эти нечестные игры, любят задавать вопросы, ответ на которые всегда будет неверным.

— А музыку? Любите музыку? Приходите к нам на воскресную службу — по воскресеньям у нас играют на органе.

И монашка отпускает мою руку. Глаза в толпе резко пропадают, я больше их не вижу, не замечаю…

…не чувствую?..

…

Они были смелыми. Те, кто умирали ради того, во что верили, определенно были смелыми. И теперь все они стали святыми. Наверняка, у них нимб над головой и место в первом ряду в кинотеатре на седьмом небе.

Они не были счастливыми. Готова поспорить, те, кто умирали, не умирали счастливыми. Они умирали для того, чтобы стать счастливыми.

Но те, кто умерли от моей руки, не были ни смелыми, ни счастливыми. Нью-йоркские отбросы. Они были из тех, для кого само мгновение смерти было счастьем. И они слегка улыбаются, будучи уже мертвыми, точно говоря: "Это определенно того стоило".

Сложнее всего понимать, что ты слабая, что ты никогда не станешь счастливой, а еще, что ты будешь убивать вечно. Вводить смертоносный яд и отправлять этих грешников в ад. Туда, где им, возможно, будет немного лучше.