Проверка слуха

* * *

Запропали где-то ключи, а больше ничего не случилось. Чей-то кот нагадил под дверь, а больше ничего не случилось. Обозвали дурой в метро, а больше ничего не случилось. На ботинке лопнул шнурок, и больше ничего не случилось. За зимой явилась весна, но больше ничего не случилось. Без причин распухла десна, но больше ничего не случилось. Если можешь, цепь оборви, назови последствий причину — просто не случилось любви, значит, ничего не случилось…

* * *

Повезло всаднику без головы: ему не морочат голову соседи, и начальство не устраивает головомоек. Он не теряет голову от любви и горя, у него не болит голова от забот… И при этом, он ещё и путешествует…

* * *

Гололедица облила акации прозрачным леденцовым скафандром. Город звенит, хрустит и боится — дворники солят тротуары, тротуары просаливают прохожих, прохожие роняют солёные словечки, которые падают отвесно и превращаются в соль земли русской, упакованную в серый картон, выданную красноруким дворникам, рассыпанную по тротуарам, разъедающую ботинки прохожих, которые роняют соленые словечки, потому что всё равно скользко.

* * *

Баллистика есть точная наука. Когда в твоих руках согнётся луком упругий стан, и к тёмным небесам закинутся грудей боеголовки, прошу тебя: не божьею коровкой, но мужем выступай! И за тобой останется сладчайшая победа!.. «Будь же стратегом, Лебедь!» — просит Леда, но Он опять под властью Ганимеда, вчерашних сплетен, сытного обеда — и не готов вести священный бой…

* * *

Когда до сна какой-то краткий час, бывает так: нашарю вдруг пятак, оглаженный бессчётностью касаний, потёртый и заношенный в кармане, для верности прищурю правый глаз и — как влеплю в орлянку сам-на-сам! И выиграет правая у левой рука, но всё равно не станет драться, не скажет «Нам давно пора расстаться!», не сложит тихий кукиш за спиной, сообразуясь, верно, с головой — хоть глупой — но одной.

* * *

У грека негреческий профиль — такая беда! Потомок Ахилла прохожим суёт лотерею, дрожат у причалов, как в оные годы суда, и дико растут апельсины вдоль улиц Пирея… А я строю горку из косточек синих маслин, тяну потихоньку из крохотной чашечки кофе, решая в уме с ударением: эллин — элл ин? Хоть это неважно — у грека негреческий профиль.

* * *

Озабоченной мухой, бодающей тупо стекло, деловым паучком, отрезающим мухе пути, домработницей Тоней, уверенной, что истекло время жизни пустых насекомых, и надо мести паутину со стен, а нахалку прихлопнуть к окну пожелтелой газетой, свистящей и жесткой, как кнут, — кем я стану, когда, отбоярив земную вину, из иных измерений меня в эту точку вернут?

ЖЕНЬКЕ

Халвою и серой пропах — с улыбкой на странных губах, всегдашним изгибом: о, чья-то погибель! И чья-то надежда и страх!.. Из почки, из точки, из споры, из — даже не на спор — но ссоры — осколок зеркальный мне — каменной, скальной, бегущей от всяких повторов, ты выпал! Козырная карта! Кому?! Безголовой, азартной! До линий руки отраженьем, до вдоха, до века суженья!.. …О, бедные матери Спарты!

* * *

Как бисер низалась Держава тысячу горьких лет — бранила, хранила, держала, любила, растила, сажала, до судорог раздражала, но всё же была Державой тысячу гордых лет…

* * *

Противен день, как спущенный чулок, Неряшеством дождливых серых стрелок… Когда в порядке был бы потолок, Я на него часами бы смотрела… Когда б не ветер, вышла б побродить В бензиновой и прочей градской вони… Когда бы огород не городить, Зашла бы к вам без всяких церемоний. Без удивлений («Раз пришла — сиди!») Вы б разобрали спутанные пряди, Поправили бы брошку на груди И что-нибудь ещё в моем наряде… И стал бы так неважен разговор, Как правила деления для Леды И, размыкая бублик — нудный тор, — День обратился б в штопор Архимеда, И красное вино из сулеи, Не иссякая, стало б литься, литься… …Но даме из порядочной семьи От скуки должно только удавиться!..

ПРЕКРАСНАЯ ЕЛЕНА

Ну, что тебе было, Елена, Разнять этих глупых задир? Отправить мальчишек из плена, Открыть для любителей тир — Носить им пернатые стрелы, Дарить в промежутках «ранет» И выбором позы умело Сводить перепалки на нет. Такое весёлое дело Сменяла на крови дела! Не дура, а значит, хотела, Чтоб всё догорело до тла…

* * *

Куриного мозга забава, любимый в миру анекдот: любовнику — вечная слава! Супругу — рога и почёт. А этой, что сливочным телом желала двоих охмурить — усмешку, за то, что хотела хоть что-то себе подарить! Не Бог весть! — Но всё же! Но всё же! — Когда холодящий, как шёлк, супруг всё спокойней и строже справляет супружеский долг. Когда, ободряясь «Столичной», дружок доверительно ей бормочет: «В борделе — приличней…» Приличней. И даже — честней.

* * *

Ещё не хлам, уже не вещи… С собой — никак. Бросать — неловко… Хозяйка знает, сколько трещин под этой спешной лакировкой. Что — от прабабки, что — от деда, что сами как-то наживали… «Нет, с барахлом туда не едут… да, прошлым летом побывали… Почти задаром — с этих толик не заживёшь… но как придётся…» …Я уношу ненужный столик, как старика — в приют сиротский…

МУЖСКАЯ ПЕСНЬ

Пустейшая из жен! Нежнейшая! Твой муж иным смешон: он гейшею опутанный стократ, друзьями прошенный, но этих тёмных врат не бросивший! Подруга в болтовне и в гордости, уздечка на коне — а в горести готовая спасти невидимо… Бесценная! Прости обидевших!..

* * *

Троллейбус людей с остановки слизнул, секунду подумал, упёрся рогами, со вздохом щелястые двери сомкнул и канул… Железное чудо с семёркой во лбу, замызганный призрак по улице сонной унёсся, как искры выносит в трубу — почти невесомо. И где-то ребенок заплакал со сна, и поздняя дверь осторожно закрылась, и только оранжевой фарой луна мигнула и скрылась…