Прыжок леопарда 2

– Мальчики! Мальчики!
– запах снега, хлопок в ладоши и ее несравненный голос.

– Я с тобой, успокойся. Господи, как я хочу всегда быть с тобой!

Ах, какие холодные губы... все затмили ее глаза.

– Как это было?

– Что, милый?

– Как я... ушел: растворился, растаял, или исчез мгновенно?

– Господи, - вздохнула она, - какими мелкими глупостями забита твоя голова! У нас, между прочим, совсем мало времени, его почти не осталось. Если б ты знал, как мне сейчас больно!

– Отчего, родная моя?

– Оттого, что мы расстаемся, а тебе угрожает опасность.

– Опасность? Откуда?
– не может быть! Я всегда ее чувствую загодя.

– Опасность внутри тебя. Будь осторожней, любимый!

– Глупенькая, - он коснулся губами холодной руки, - ты сказала, что любишь меня. Разве можно со мною найти свое счастье? Мои годы прошли, я седой, опустившийся человек. А ты все такая же светлая, чистая, юная...

– Это не так, - виновато ответила Анна.
– То, что ты видишь сейчас - всего лишь мой образ. Память не преломляется, проходя через призму времени. Взгляни на меня другими глазами: представь, что мне уже сорок, даже чуть-чуть больше. У меня двое детей. Ты их, кстати, только что видел. Разведена...

– Я тоже.

Белели сугробы. По дороге катилась поземка. Ветки деревьев, покрытые инеем, склонились над газетным киоском. Они торопили разлуку.

– Вот и скажи, почему мне нельзя тебя очень любить?
– спросила она и коснулась его щеки указательным пальцем.
– Ведь ты был моим мужем в другой, очень давней, но очень счастливой жизни. Если ты скоро умрешь, мы с тобой разойдемся во времени так, что не встретимся никогда.

– Скоро утро. Мне кажется, я просыпаюсь, - сказал Устинов со страхом.
– Я уже просыпаюсь, а ты... ты напиши мне письмо. Не сюда, здесь я никто. Напиши моей матери.

Он несколько раз повторил адрес, скороговоркой, боясь не успеть. Снежная пелена пролегла между ними непроходимой стеной. В ней вязли и затухали звуки. Он успел прокричать почти все. Все, кроме номера дома.

...В квартире было уже светло. На улице кричали детишки. За стеной у соседа громко играла музыка.

Жорка лелеял в душе подробности дивного сна, и в сердце его аукалась сладкая боль. Огрызком карандаша на обложке книги он пробовал рисовать ее образ. Получалось не очень похоже. Наверное, потому, что сильно дрожали руки.

Письмо!
– осенило вдруг, - я же ее просил написать мне письмо! Пришлет, или нет? А может... уже прислала?
– нет, это невозможно!
– Жорка припомнил один непонятный казус: когда он учился в четвертом классе, на имя его деда, Георгия Романовича Устинова, поступила депеша без штемпеля на конверте и обратного адреса. Писала какая-то Анна, а дед к тому времени два года как умер. Бабушка Вера письмо никому не показывала. Сама прочитала, тихо поплакала и тайно спалила в печке.

– Старый кобель!
– с укоризной сказала она.

Жорка полез под стол и достал бутылку. Там еще было. Он щедро плеснул в стакан, повернулся к запыленному зеркалу.

– Какой человек поверит в такое?
– спросил он у отражения, - никакой не поверит. Скажет, шизофрения...

Глава 40

Бутылка на столе опустела, Жорка достал следующую, брезгливо поморщился, опорожнил стакан и "закусил" водой из-под крана. Вода отдавала хлоркой, водка - техническим спиртом. В раковине исходила вонью немытая всю неделю посуда.

– Застрелиться, что ли?

– спросил он у месяца, - все равно пропадать, найдут! Рано или поздно найдут! Ау, где ты организация? Где родная моя Контора, всевидящая, всезнающая, беспощадная? Приди и скажи, что я нужен, дай умереть за тебя!

Шла четвертая неделя запоя. Жорка сходил постепенно с ума, каждый день с ужасом ожидая наступления ночи. Он мечтал об одном: упасть и забыться - просто уснуть, как в детстве, без кошмаров и сновидений. На мокром от пота диване, маялся дотемна, с утра пил без закуски, часто, но по чуть-чуть - "разогревал организм", а потом ударными дозами надирался. Как сегодня, ближе к полуночи.

– Еще годик попью, Витек, - жаловался он соседу, - и каратэ изучу в совершенстве. Не сны у меня, а сплошные боевики. Минувшею ночью четыре бандита с ножами и пистолетами за мною гонялись. А я - представляешь?
– голый! Ни трусов на мне, ни, даже, презерватива. Я одного из них два раза убил, а он все равно оживает. Руками, ногами отмахиваюсь, вроде бы всех положил, а они поднимаются - и снова за мной.

Витька смотрит с сочувствием - недавно еще он и сам был таким.

– А под утро уже, я от быка убегал, - монотонно бубнил Жорка.
– Здоровенного такого бычару запустила какая-то сволочь в мое сновидение. Бегу, спотыкаюсь: дворами, заборами, огородами, какими-то незнакомыми улицами - уношу от него ноги. Ну, все, - думаю, - оторвался! Оглянусь - а он опять у меня за спиной. И знаешь, как я его обманул?

Витька вопросительно приподнимает бровь. Он сидит, в ожидании ответного хода.

– Я с моста прыгнул. Мост высокий, железнодорожный с ажурными фермами. А внизу огромные глыбы, обломки скал. Я лечу и ору от страха, а сам себе думаю: хрен с ними, с ногами, наверное, переломаю, но если и бык следом за мной сиганет, с его-то весом, получится огромный бифштекс по-английски.

Витька все еще живет по соседству, в предназначенной под снос деревяшке. Снимает квартиру, вернее - весь первый этаж. Глупо, конечно, называть Витьку соседом - в этой квартире Жорка никто: живет на птичьих правах, пока контора не вычислит, не придет по его душу. Трижды так уже было, вошло, понимаешь, в привычку: документы в огонь - и ноги! Россия большая, убегать он умеет, оказаться бы трезвым!

В этот последний раз, Жорка решил сыграть алкаша - нелюдимого, запойного забулдыгу. Долго входил в роль, но быстро втянулся и привык жить, ни о чем не заботясь. Поначалу еще, что-то там, суетился: клеил обои, чинил сантехнику, по собственному рецепту модернизировал дверь, но с тех пор, как ударился в последний запой, совсем опустился. Заставить его выйти из дома может лишь недостаток сигарет, или водки. А она, проклятущая, как беда, всегда рядом: выйдешь на трассу, покажешь таксисту кулак с оттопыренным пальцем - и бери, сколько унесешь. Еще и сдачу дадут, и "спасибо" скажут, и до самого подъезда подбросят.

Витька выигрывает четвертую партию. Это потому, что голова у Жорки пустая, как африканский тамтам, плотно набитый ватой. И мысли в той вате вязнут, вязнут... и умирают. Давеча вот вспоминал, как самовар называется. Ясно представил себе эту медную хрень, в которой когда-то чай кипятили - была такая у деда, на его подмосковной даче, еще сапогом хромовым жар нагнетали. Вот только название выскочило из головы: ну, хоть убей! Да, "белка" уже рядом: ползает по извилинам огрызок какой-то мелодии - час ползает, другой ползает... все громче, громче и громче!!!