Рабочие люди

Бронебойщик не договорил. В каких-то пяти-шести метрах от окопчика что-то тяжко хлопнулось, раскололось с оглушающим треском, ослепило даже сквозь стиснутые веки. В тот же миг земля вскинулась разлетисто, веером, затмила небо, а затем вдруг сразу обвально рухнула на спины и головы, застучала по ним комковатыми градинами.

— Ишь, гад, заметил! Прицельный огонь ведет! — проворчал бронебойщик. — Ну погоди ж ты, фриц!..

Сказав это, он припал правой щекой к кожаной подушечке лицевого упора, прицелился и спустил курок. Раздался оглушающий выстрел. В ушах Прохора зазвенело, как если бы вдруг ударили широким деревянным молотком по самым перепонкам.

— Патрон! Патрон! — запоздало прорвался в сознание, сквозь звон, яростный голос, видать, промахнувшегося усача-бронебойщика. — Да вон же, в сумке, патроны!.. Эх ты, раззява!..

Обруганный, но и подстегнутый этой руганью, Прохор стал проворно выхватывать из сумки увесистые, сродни снарядам мелкокалиберной пушки, холодновато-скользкие, приятные на ощупь бронебойные патроны и, почти не глядя, совать их в подставляемую левую руку наводчика; при этом он каждый раз в ожидании выстрела заученно раскрывал рот, чтобы не оглохнуть и случаем не прослушать какую-нибудь новую команду своего нежданно-негаданного командира.

Сознание, что теперь его не преследует по пятам стальная лязгающая смерть и что он сам отныне шлет смерть врагу, вызывало в Прохоре азартное ожесточение. Он уже всякий раз, после отгремевшего выстрела из бронебойки, пружинно вытягивал свою шею из лопнувшего воротника гимнастерки и цепко, с бесстрашной прищуркой оглядывал все видимое степное пространство перед окопчиком.

Степь впереди словно подплясывала от снарядных разрывов, и в воздухе повисала серо-желтая пыльная пелена, перемешанная с пороховым дымом, с жирным чадом горящих танков и подожженной, тлеющей озими. А из этой адской мглы, как зловещее порождение ее, вновь и вновь возникали грозные тени — сначала расплывчатые, затем твердеющие по мере приближения.

Это были фашистские танки. Они медленно и тяжко, словно бы даже нехотя, но тем не менее неуклонно ползли в сторону кургана. Прохор видел, как из их дул, наведенных, кажется, на один его окопчик, било длинное пламя. Ему вообще мнилось, будто весь танковый удар направлен против усача-наводчика и против него, второго номерного. Но это было именно то суеверно-простодушное и вместе горделивое, возвышающее душу заблуждение, которое, пожалуй, свойственно любому солдату в минуты наивысшего испытания всех физических и нравственных сил, когда весь мир точно бы сосредоточивается в тесной солдатской ячейке и когда судьба этого мира как бы ставится в зависимость от личной судьбы каждого воюющего человека.

— Есть один! — прохрипел с какой-то дикой, первобытной радостью наводчик.

Прохор, впрочем, и без этого торжествующего вопля успел заметить сине-мертвенный, холодный огонек, скользнувший наискось, с быстротой молнии, по лобовой броне ближнего танка. Но прежде чем он сообразил, что крохотный ружейный снарядик пробил броню, в стальной утробе танка уже начали со стреляющим треском рваться снаряды — точь-в-точь как сучковатые еловые поленья в печке. А потом вдруг вырвалось багрово-синее пламя и стоймя ушло в глухое, дымчатое небо, в котором уже не было ничего — ни солнца, ни пенья жаворонка…

— Ловок ты, дядя! — похвалил Прохор, чуя солоноватый запах жженого железа. — В самое сердце попал.

Но рано еще было торжествовать! Из-за горящего танка, в клубах защитного дыма, выкатилась тяжелая, осадистая, широколобая самоходка и с мстительной яростью пошла, кажется, прямо на окопчик.

— Патрон! Патрон! — крикнул наводчик.

— Нема патронов! — криком же отозвался Прохор и в отчаянии ударил кулаком по жалобно присвистнувшей от выжатого воздуха кожаной сумке.

— Гранаты давай!.. В вещмешке гранаты!..

Пока Прохор развязывал вещмешок, наводчик жадно тянул руку и в нетерпении то скрючивал, то разводил пальцы. Однако Прохор замешкался, и рука обвисла, как перебитая.

— Ложись, ложись, мать твою так, разэтак! — выругался, уже под скрежет гусениц и рев мотора, наводчик, сам, должно быть, не слыша своего голоса, поняв, что и второй номерной его не слышит, и тут же навалился на Прохора грудью, подмял под себя, а руками обхватил его шею, точно хотел по-братски поделить одну смерть на двоих.

Им повезло. Самоходка прошла мимо окопчика, хотя и обвалила край, слегка притиснула. Наводчик тотчас же вскочил, ссыпая со спины земляные комья, да и Прохор на радостях, что смерть пощадила его, порывисто поднялся. Ему на миг показалось, будто вся взыгравшая кровь перелилась в одну правую руку, сжимавшую связку гранат. Когда же он увидел отползавшую от окопчика самоходку, эта рука точно под давлением хмельной крови, сделала широкий замах и швырнула гранаты вослед, прямо на жалюзи. Раздался слитный, оглушающий треск. От брони отскочили тугие, как мячик, клубы дыма, затем клиньями выбросился огонь. Самоходка дернулась и замерла.

— Молодчик! Аккурат в дыхало угодил! — рявкнул под самым ухом наводчик. — Однако ж мы теперича без патронов, без гранат. И, значит, надо тебе, паря, ползти до своих. Пусть-ка хлопцы-бронебойщики патроны одолжат. Скажи им: позиция у нас дюже подходящая.

Прохор пригнулся и пополз по-пластунски. Он был уже за самоходкой, когда из аварийного люка выскочил немец с автоматом и в дыму, не глядя, лишь бы только взбодрить себя и тех, кто еще остался в горящем стальном чреве, пустил длинную очередь. Одна из слепых пуль угодила Прохору в плечо. Он вскрикнул коротко и жалобно, совсем по-детски, и та чадная мгла, которая клубилась над степью, вдруг хлынула в его удивленно раскрытые глаза…

VII

В степях Харьковщины немало рассеяно курганов — суровых творений наших предков. Одни из них, конусообразные, с круглыми основаниями, высотой в два-три метра, а то и повыше, зовутся могильниками и, по преданиям, хранят прах воинственных славян; другие же имеют усеченные вершины с углублениями в виде блюдечек или воронок и, что самое любопытное, ограждаются подковообразным валом, придающим кургану облик сторожевого укрепления — маленькой крепостцы.

Именно на таком кургане-крепостце окопалась рота бронебойщиков. Вал, изогнутый подковой, более высокий с лицевой стороны, куда, кстати, и пришелся первый танковый удар фашистов, как нельзя лучше служил целям круговой обороны, а сам курган с вмятиной на вершине представлял собою на редкость удобный наблюдательный пункт для лейтенанта Козырева, командира бронебойщиков. Более того, древний курган начал плотно обрастать сбегавшимися к нему в надежде на спасение бойцами из разбитых батальонов и полков. Он набухал взрывчатой силой от съезжавшихся к нему повозок с ящиками мин и патронов, от противотанковых пушек, которые тянули обезумевшие лошади, от какой-нибудь заблудшей танкетки или прибившейся автомашины, груженной снарядами…

Прохор Жарков был одним из тех бойцов, для которых курган стал не только прибежищем на гибельном пути, но и местом обороны. И когда слепая немецкая пуля угодила в плечо, Прохор подумал: «Хорошо хоть не подстрелен ты, как заяц, в бегах, а погибнешь в честном бою».

Но — нет, не погиб Прохор. Наводчик заметил из окопчика, что с его номерным стряслась беда, подполз к нему и стащил в затишек, за насыпной вал, где уже вповалку лежали раненые, окликали жалобно: «Воды, сестричка!» И сестричка, рослая украинка с усиками над пунцовой вздернутой губой, раздирала на них штаны, гимнастерки, взрезывала кирзовые сапоги и бинтовала раны… или же просто прикрывала то каской, то простреленной пилоткой лица тех, кому больше не суждено было увидеть голубеющее даже сквозь дым небо.