Рабочие люди

— Ваше состояние мне понятно, — вдруг произнес секретарь ЦК, словно сквозь треск и шипение в трубке расслышал тяжелые вздохи Жаркова. — Вам тягостно покидать Сталинград в трудный час битвы. Но так для дела будет лучше. Плацдарм вашей деятельности неизмеримо расширится. А то вы, пожалуй, — пошутил секретарь ЦК, — забыли, что на вас область висит. Иначе, почему же тогда замедлилось строительство железной дороги Владимировка — Сталинград? Или взять, к примеру, возведение оборонных рубежей в Красноармейском районе. И тут темпы снизились. Но главная беда: продукты на исходе. На вас ложится прямая обязанность организовать их подвоз к фронту. Словом, работы вам прибавится. Кроме того, есть предложение назначить вас членом Военного совета фронта, чтобы вы вплотную занялись наведением порядка в тыловом хозяйстве армий.

На прощание секретарь ЦК, как бы спохватившись, что он слишком много времени потратил на уговоры, произнес уже сухо, беспощадно, с той непререкаемой властностью, право на которую давало его высокое партийное положение:

— Время не теряйте! За Волгу переправляйтесь сегодня же ночью. О переезде сообщите незамедлительно.

Кончилась бомбежка, перестал дергаться, скрипеть блиндаж, и все обитатели его зашевелились, разбуженные тишиной — именно ею, такой непривычной среди вечного грохота войны.

Алексей Жарков сейчас же объявил о своем разговоре с секретарем ЦК и о принятом решении перебазироваться на левый берег. Весть эта была воспринята молча и с тем стоическим хладнокровием, какое, вероятно, свойственно людям, подчиненным высшей партийной дисциплине и потому не любящим рассуждать понапрасну.

— Переправляться будем сегодня ночью, — уточнил Жарков. — Прошу никого не отлучаться. Организацию переправы поручаю секретарю обкома по транспорту.

И тут же он сам, как говорится, с ходу влез в общие хлопоты — накинул на плечи шинель и вышел из блиндажа, чтобы проверить подопечное лодочное хозяйство.

Занимался ленивый и тусклый осенний рассвет. Но здесь, под береговыми кручами, было светло как днем. Неподалеку, у приречной станции Банная, горели вагоны.

Жарков перешел железнодорожный путь и направился к разлохмаченной взрывами ветле, в сторону небольшого затончика, где хоронились моторные лодки и полуглиссеры, замаскированные ветками с той же одинокой ветлы-страдалицы, где в сторожевом шалашике обычно дозорил Овсянкин, бывший шофер, а теперь моторист, — с тех пор как в одну из поездок на Тракторный завод ЗИС был весь продырявлен осколками, и с ним пришлось расстаться…

Но что за чертовщина! Шалашик оказался пустым, и одного полуглиссера недоставало. «Уж не повез ли Овсянкин Земцова по какой-либо надобности? — нахмурился Жарков. — Ну, погодите же вы у меня, самовольщики!»

Надо было немедля прислать сюда для охраны кого-нибудь из обкомовцев. Жарков умылся, обтер лицо и шею носовым платком и хотел уже идти на КП, как вдруг его внимание привлек отдаленный металлический стрекот на реке. Решив, что это с повинной головой возвращаются «самовольщики», он присел в ожидании на кстати подвернувшийся обрубок бревна.

Стрекот между тем нарастал. Вскоре можно было разглядеть крохотное суденышко, которое с бедовым проворством развернулось и пошло к берегу, в направлении ветлы-растрепуши. Но это был не обкомовский полуглиссер. Это был обыкновенный заводской катерок — довоенное творение местной судоверфи. На коротеньком носу его, держась за поручни, порывисто подавшись вперед, стояла высокая женщина. Уже можно было разглядеть ее лицо, бледное в отсвете пожара, оттененное черным пуховым платком, очень взволнованное, с резкими чертами.

Сам взволнованный, Алексей сбежал на отмель. В тот же миг шустрый катерок ткнулся в берег. Алексей протянул руки, чтобы помочь женщине сойти, но она без всякой помощи спрыгнула на песок. Темный ее платок сбился во время прыжка на затылок — виднелся выпуклый лоб, посеченный морщинками.

— Анка! — окликнул Алексей. — Ты ли это?.. Какими судьбами?.. Ну, здравствуй же, здравствуй! — и он опять протянул обе руки.

— Здравствуй, Жарков, — отозвалась Анка, но рук так и не пожала.

— Что случилось, Анна Иннокентьевна? — Жарков насторожился. — У тебя спешное дело ко мне?

— Не на прогулку же я приехала! — последовал ответ. — С Тракторного было не дозвониться. Видимо, связь с вашим командным пунктом окончательно прервана. И вот секретарь парткома послал меня на катере… Я добралась до Комсомольского садика, но там сказали, что обкомовцы перебрались к Соляной пристани. Тогда я, не мешкая, сюда…

— И по тебе, наверно, стреляли из Домов специалистов?

— Не о том речь! — Глаза Анки льдисто блеснули, обдали синеватым холодком. — Не обо мне речь, товарищ Жарков, а о вашей беззаботности. Немец ломится к Тракторному, он уже на окраине заводского поселка, но посыльного от вас нет и нет. Между тем обстановка может еще более осложниться. Как же тогда быть? Ведь на проведение спецмер потребуется пять часов, не меньше. А мы до сих пор не знаем, решено взрывать Тракторный или нет.

Алексей поежился под взглядом Анки.

— Наша тут вина, — признался он. — Оперативность у нас не на высоте, хотя…

Анка перебила:

— Самобичеванием поздно заниматься! Я приехала за ответом.

— Ответ один: заводы взрывать не будем. По этому поводу я разговаривал с Молотовым. Он советовался со Сталиным. Решение было общим: раз город не собираемся сдавать врагу, бессмысленно держать взрывчатку в цехах.

У Анки вырвался вздох облегчения и морщинки на лбу разгладились. Алексей невольно улыбнулся:

— Что, сразу свалилась тяжесть с души?

Анка не приняла этой улыбки, располагающей к доверительной беседе.

— Прощай, Жарков. Надо ехать, — резко произнесла она и опять нахмурилась, только теперь не продольные морщинки рассекали лоб — вклинилась меж бровей глубокая и прямая морщина, как бы продолжающая тонкую сухую линию носа, и ушла в тень снова надвинутого платка.

— Постой, Анночка! — почти жалобно произнес Алексей. — Ведь мы так давно не виделись…

Он назвал ее так, как никогда прежде не называл ее вслух — разве только про себя; и эта прорвавшаяся нежность удивила его самого.

— Бог знает когда мы еще свидимся, — вздохнул он. — Да и свидимся ли вообще?..

Резкий, льдисто-холодный взгляд Анки смягчился, стал каким-то дымчатым, словно уже проходил сквозь опущенные длинные ресницы.

— Алеша, — вымолвила она едва слышно, — да неужели же сейчас можно думать и разговаривать о чем-то другом?

В ее словах был не упрек — один вопрос; она точно бы и себя вопрошала.

— Пока люди живы, — отозвался Алексей, — они будут любить вперекор всему, даже смерти.