Рабочие люди

С этого дня Ольга Захарова стала работать уборщицей в немецкой военной комендатуре; тогда же ей, вероятно не без содействия Старика, выдали пропуск на право хождения по городу круглосуточно.

VII

На Брянской улице были найдены два убитых немецких офицера. Начались массовые облавы на городских окраинах. Чтобы выгнать местных жителей из подвалов, жандармы и полицейские кидали туда гранаты, бросали зажженную серу. В воздухе то и дело раздавались резкие, как удары бича, крики: «Рус, партизан, выходи!» Тех, кто уцелел в подвалах, выстраивали на улице, причем женщин отделяли от мужчин. Тут же происходил допрос, сопровождаемый избиением. Наиболее молчаливых, а значит, и наиболее подозрительных горожан уводили в комендатуру, где к тому времени уже были оборудованы камеры пыток.

В начале октября был схвачен Саша. Лоб его был рассечен чем-то острым, — наверно, штыком. Ольга видела, как раненого парнишку, вместе с его нехитрым сапожным инструментом в противогазной сумке, доставили в комендатуру. Кровь заливала ему лицо, рыжая челка налипала, кажется, на самые глаза, но Ольга уловила в какое-то мгновение быстрый и жгучий взгляд… Саша словно бы прощался с девушкой. Видимо, его схватили с поличным в каком-нибудь штабном помещении, и не было никакой надежды на спасение. Теперь начнутся бесконечные допросы, пытки. Выдержит ли он, четырнадцатилетний мальчишка? Не выдаст ли своих товарищей?..

После допроса в кабинете генерала Лонинга, Сашу со связанными руками повели в так называемую «боксерскую камеру» — изобретение самого генерала, любителя бокса. Ольга не раз приходила сюда подмывать окровавленный пол и каждый раз содрогалась от ужаса при виде дощатых стен в длинных шипах гвоздей, с висящими на них клочьями одежды, а быть может, и человеческой кожи. Не трудно было представить, какая адская расправа вершилась здесь. Обреченного обычно подвязывали к парашютным стропам, свисавшим с потолка, после чего два палача в боксерских перчатках начинали избивать свою жертву, подобно той «груше», которая, как известно, служит для тренировок спортсменов. От каждого сильного удара висящий мученик отлетал то к одной, то к другой стене, а в его тело глубоко, до самых костей, впивались гвозди.

И все же не выдал товарищей Сашок! Однажды его вывели в арестантском балахоне на площадь 8 Марта, куда перед тем были согнаны десятки жителей. На толстом суку старой акации осенний ветер раскачивал веревку с петлей на конце. Два солдата с винтовками проконвоировали Сашу к виселице. Истерзанный, он плелся, волоча по камням босые исколотые ноги, понурив голову, особенно огненно-рыжую в этот тусклый сырой октябрьский денек. Вся его щуплая фигурка, казалось, выражала полную примиренность с судьбой. Ольга вдруг подумала, что ведь и ее тоже могут схватить немцы. Ей сделалось страшно: глаза сами собой прикрылись. И в эту секунду она услышала топот кованых сапог. Оказалось, Саша усыпил своим пришибленным покорным видом бдительность конвоиров. У самой виселицы он ударил одного из них и из последних сил кинулся бежать. Но конвоиры, конечно, догнали парнишку. Они прикололи его штыками и уже мертвым повесили на суку акации.

Смерть Саши еще больше сблизила подпольщиков. Теперь, едва заслыша хруст отодвигаемой бетонной плиты, Леша спешил к лестнице. При встрече он обеими руками пожимал девичью руку, забывчиво мял ее в своих горячих сухих ладонях, а сам между тем то с заботливой тревогой, то с робким, каким-то мальчишеским восхищением всматривался в лицо Ольги. «Тебе надо быть осторожной, — при этом твердил он, — особенно осторожной именно сейчас, когда кругом идут облавы».

Однажды Ольга, чтобы только прогнать тревогу с лица Леши, рассказала ему со смехом о том, как увязался ее провожать слюнявый молоденький полицейский и как она отпугнула его тем, что сдернула с головы платок… Леша, однако, не рассмеялся. Он быстро, с каким-то испуганным недоумением взглянул на девушку и тотчас же отвел глаза в сторону, пробормотал в смущении:

— Ты… ты самая красивая девушка на свете.

А Ольге сделалось тоскливо от этого нечаянного признания.

О, как бы она сейчас обняла Сергея, окажись тот на месте Леши, как бы выплакалась на его мужественной груди за всю долгую разлуку! Ведь, в сущности, жизнь мало подарила им дней безоблачного счастья; она, пожалуй, только обещала это счастье в будущем, а будущее-то оказалось войной…

VIII

С каждым днем все пустыннее становилось на городской окраине: мужчин угоняли на рытье окопов, а женщин и ребятишек — в лагеря, под Калач. Отныне любой оставшийся в занятых городских районах житель был на виду и мог находиться под пристальным наблюдением полицейских и жандармов. Ольга поневоле чувствовала себя скованной в своих действиях. Почти на каждом перекрестке ее задерживал патруль. О прежних вольных шатаниях по улицам якобы с целью розыска родных теперь не могло быть и речи. Пришлось всю разведывательную работу сосредоточить непосредственно в комендатуре: на этом настоял Леша.

И Ольга приспосабливалась к новым условиям подполья, ловчилась. Во время уборки кабинетов она извлекала из мусорных корзинок исписанные листы и засовывала их под одежду. Но особое служебное рвение она проявляла в комнатах полицейского отделения. Здесь вперемежку звучала русская и украинская речь. Стоило лишь подольше задержаться с уборкой — и можно было узнать из разговоров бывших петлюровцев немало любопытных подробностей. В минуты отдыха, за игрой в шашки, они весьма живо обсуждали вхождение в город каждой свежей немецкой дивизии. Целым событием для них явился приход в Сталинград румынской части. Они с удивлением и восхищением комментировали строительство аэродрома на районном стадионе…

Леша оставался доволен добытыми сведениями. Впрочем, радость его тут же сменялась тревогой. Прежде чем сесть за рацию, он высылал Ольгу наверх — наблюдать за окрестностями. Он же при малейшем шуме — будь то отдаленный винтовочный выстрел или собачий лай — судорожно хватался за гранату, которая теперь всегда лежала на столе, рядом с рацией. Похоже было, что Лешу томит недоброе предчувствие и что внутренне он уже приготовился к самому худшему.

Однажды он сказал:

— Старик советует менять жилище. Новое место я нашел, и сегодня вечером переберусь туда. А ты… ты около полуночи должна встретиться со Стариком. Дожидайся его здесь.

Вечером, при сгустившихся сумерках, он действительно стал собираться. На прощанье сказал с грустью:

— Не знаю, увидимся ли когда-нибудь…

— Обязательно увидимся! — Ольга улыбнулась и шаловливо взбила его медный чуб…

После ухода Леши она прилегла на кровать, долго ворочалась под байковым одеялом, а согреться не могла. Сырой затхлый воздух подземелья пощипывал ноздри, леденил все тело. И все же не от холода вздрагивала она — от беспокойного ожидания Старика.

IX

Судя по тому, как быстро и бесшумно отодвинули, а затем снова поставили на место бетонную глыбу, Ольга поняла, что Старик не раз бывал в подвале.

Она кинулась навстречу, еще не разглядев как следует его лица в полумраке, но всем существом угадывая близость родного, преданного человека, и тут же задохнулась в крепких объятьях Старика, вновь ставшего Сергеем Моториным.

Оба они долго молчали, опаляя друг друга дыханием, слушая биение своих сердец, которое сейчас было значительнее всяких слов. Но эта невыносимая близость после долгой разлуки, после неизвестности о судьбе каждого порождала такую счастливую и вместе необоримую слабость, что им пришлось сесть на стулья. И лишь тогда они впервые вгляделись друг в друга и уже не отводили стосковавшихся глаз, доверчивых и любящих, ибо если разум еще мог сомневаться в реальности необычной встречи и вопрошать: уж не сон ли это? — то глаза едва ли могли обмануть.

— Ну, как ты, что? — спрашивала Ольга скорее по некоей обязательной привычке всех надолго разлученных людей, чем по насущной необходимости, потому что сейчас для нее было важным не прошлое Сергея, а важна была близость к нему, ощущение его, как живого человека, которого можно погладить по руке и обласкать взглядом.

Однако сам Сергей, видимо, счел, что он не вправе злоупотреблять доверием любимой девушки, пока не расскажет все о себе.

— В телеграмме, посланной из Москвы, — напомнил он, — я сообщал тебе о непредвиденной задержке на неопределенное время. А дело заключалось в следующем: на встрече с ответственным военным лицом мне было предложено поступить в разведшколу. Военный проявил удивительную осведомленность о моем воспитании в семье сарептских немцев, о неплохом знании немецкого языка и также о мельчайших подробностях моего годичного пребывания в Германии. Его особенно подкупила моя внешность. «Знаете, вы с виду стопроцентный ариец, — сказал он и, как ни был суров, улыбнулся. — Вам все карты в руки в игре с нашим возможным противником». Ну, а вскоре грянула война, и судьба моя была определена.