Rain

– На осмотр пришла. Можно?

Мин Юнги усмехнулась, наигранно взялась за сердце, достала из шкафа мой пакет с вещами, который я в прошлый раз оставила, а потом дала маршрут-лист по кабинетам, где следует сдать: КТ, рентгенографию, анализ крови, УЗИ, МРТ и прочую ерунду.

Вместе со мной рассматривая готовые снимки томограммы, Юнги сначала молча водила пальцем по столу, выстукивая ритм ногтем с бежевым гель-лаком. Без шуток, это был ритм похоронного марша, я и сама знала ноты клавиш. А потом без лишних вздохов сказала как есть.

– Сроки у тебя горят.
– Женщина с припухшими глазами выводила ручкой место заражения, обводя отдельные области. – Расположение влияет на локализацию боли. Вот смотри – у тебя диффузное поражение, поэтому живот в верхней части тянет. Она, конечно, может иррадиировать в другие области, рядышком. – Указав на соседние участки, Доктор Мин продолжила, пока я тихонько ловила каждое слово. – Вот сдавливает печень, кишечник пока не тронут. Но пока – это не значит, что сегодня вечером не перейдёт. Когда болит, значит прорастает. Ты не лечишь – ты болеешь, трактую понятно?

– Более чем, - я мягко улыбнулась.

– Что здесь весёлого? – скептически нахмурилась она.

– Опухоль на бабочку похожа, - констатировала я свои наблюдения и всё услышанное. В мозгу нет метастаз? Ну и чудно. Вполне хорошие новости за последние сутки.

– Хуярочку. – Юнги опустила глаза, снимая переднюю и заднюю рентгенографию с очагами белых пятен. – Чёрт. На смерть это похоже, Хуан. На смерть. Смекаешь суть? – разочарование во взгляде Юнги было ничем не изменить. Её подавленность стала карабкаться мне на спину, но я успешно пыталась отбиться от напасти. Там, на спине, уже сидел один груз, оставленный рассказом матери.

– Ты когда в прошлый раз сюда поступила, желтизной отдавала, но видимо окисление билирубина проходит, и уже зелёный в ход пошёл. Признаюсь, что по части окраса тебе повезло. Как? – божьей помощью. И это я не говорю про твой вес. Интоксикация на лицо, причём сильная. – Большинство заумных слов из медицинского словаря я не расшифровывала. Но суть да, смекала. – Биопсию повторную делать не будем. Выпишу тебе болеутоляющие посильнее. Пришью на лбу продукты питания. Никаких возражений слышать не слышу.

Я только была «за». Таблеточки горькие, но не горьчее, чем состояние анабиоза в условиях повышенной чувствительности. К тому же, я сюда пришла именно за медицинской помощью, а не поплакаться над негативными снимками.

– Я всё ещё жду прихода твоих опекунов, - выводя размашистый почерк, говорила женщина. И тут же перевела стрелки. – Выписываю тебе опиаты. Их только с разрешения врача. Попросишь кодеин. Дозой не увлекайся, а то выработается зависимость. – Отточенный годами голос, объяснял всё по пунктикам.

– Хорошо. – На первую просьбу заведомо подключала игнор.

– Если совсем невтерпёж, дуй сюда, положим под капельницу. С остальным разбирайся сама. И уже подумывай о том, как будешь рассказывать родным. – Я опустила глаза, поднялась со стула, произнесла «и на том спасибо», чтобы покинуть больницу. Но тут без стука в кабинет врывается медсестра, на вид не старше Мин Юнги, и сообщает неслыханную весть:

– Операционная готова. Господин Ким Чон ожидает.

Заслышав знакомое имя, я пригвоздила силуэт бедной медсестры к стенке и несколько раз переспросила имя оперируемого, так как получила нарушение слухового аппарата, при очередном обследовании (не иначе). Ещё не сложив паззл воедино, заумоляла Юнги дать мне возможность увидеться с больным и провести к палате. Потому что по всеобщим знаниям, Ким Чон не может находиться в онкологической клинике, он не может страдать раковым заболеванием, он не может не рассказать о таком своим близким. Сокджина и словом не обмолвилась..

Меня интересует медкарта, точные показания врачей, стадия рака и её местонахождение, но меня допускают только до палаты, и то, установив ограниченное время для посещения перед операцией. Господин Ким сидит на заправленной кровати противного цвета, абсолютно спокойный и собранный, переодетый в хлопчатую больничную пижаму. Эта пижама делает из представительного Директора размякшего старика с седыми волосами. Заметив на его шее крестик, нахожу его глаза.

И тоже молюсь. Нет разницы, в какого Бога мы верим.

Я ропщу дрожащим срывающимся «как же так?» и получаю по лбу вывернутое, сорванное с помойной упаковки «до свадьбы заживёт».

– Не говори Джине.
– Я не понимаю и понимаю одновременно.

Моё время заканчивается, и медсестра просит удалиться из палаты, чтобы сопроводить больного. Эмоционально переполненная появившимися силами, вызываюсь идти следом, сидеть и ждать чего-то, сама конкретно с трудом разбирая ворох мыслей.

Ким Чон на самом деле имел в виду: не говори никому. И у меня так заломило в пояснице, ставши близко по духу.

Зелёным загорелась кнопка «Идёт операция», а у меня кружится голова, и вообще, мир перед глазами переворачивается. Часы ожидания кажутся дерьмом собачьим по сравнению с ценой жизни. Я не должна печься о ком-то так сильно, но подбивает катастрофическая догадка, как это жизненно-необходимо лежащему сейчас на столе Ким Чону, с вспоротым телом, поддерживаемым жизнь с помощью аппаратов, и неизвестно, возобновившему ли снова собственное дыхание.

Юнги выходит спустя несколько часов, когда я только-только задремала на скамейке в неудобно-затёкшей позе. Не удостоив взором, Доктор Мин отчитывается выброшенными фразами.

– Жив твой Директор. Не хнычь.

А я хнычу. Вот беру и хнычу всем наперекор. Хватаю Юнги за халат и много раз благодарю. Я рада за Господина Кима. И немного завидую.

И никому не скажу – клянусь.

Знобит и качает, не слушается весь организм, резко переклинив на морской болезни.

Огромное желание не пойти домой, насолить Джине и Намджуну, не со зла, но заставить их поволноваться, разозлиться ещё больше, и наверняка отвадить привязанность, которая плохо отражается на моих соседей.

Блуждания по улице ни к чему хорошему не приводят, и раскричавшийся телефон, опять испортил настрой. Звонила мама, снова, не успокаиваясь на прошлом разговоре, где прямым текстом поставила приоритеты в пользу детей, и кто из них важнее.

– Хуан, пожалуйста, выслушай меня. Не сбрасывай трубку. – Потупив глаза на детской площадке за разноцветным низким забором, стоически выслушивала тему разговора.
– Я не успела договорить.. Папа оставил наследство, и две трети дома передал тебе, остальное записал на Хёка. Я бы хотела попросить тебя переписать всё на брата, а я верну всё деньгами, не переживай. Просто он очень привязан к деревне и отцу, пойми его. – Я усмехнулась, переполняясь отвращением, огромным кусманищем обиды и боли, образовывая сгусток ненависти. Наш маленький Дже Хёк оказывается привязан.. И чем же? Какими такими тросами, которые препятствовали всё это время наладить с пьянчужкой отцом связь? Правда, мам. Сердобольно извиняюсь, но с пониманием у меня туго.