Раннее

Ей вроде бы тоже не на что было пожаловаться. Я почти не пил, носил домой не маленькую зарплату, оставляя себе только на карманные расходы, уважал её и оказывал те маленькие, необходимые знаки внимания, которые нужны любой нормальной женщине для поддержания боевого духа и хорошего настроения. Иногда мы ходили в кино или театр, делали друг другу скромные подарки и говорили ласковые слова. В интимном плане всё было умеренно, но, на мой взгляд, вполне достойно.

Собственно, я и сейчас ещё не мог сформулировать точно, что меня перестало устраивать. Это чувство, зудящее, тонкое, как пчелиное жало, воткнувшееся в мозг, мешало мне сосредоточиться на чем-либо другом и сделало меня раздражительным. Как раз в это время наступил наш очередной отпуск, и я считал его очень своевременным, поскольку, кроме всего прочего, жутко уставал на работе. С Аней было договорено, что мы проведём его дома, никуда не поедем и будем предаваться вялой праздности, чтобы сэкономить деньги и собственные силы. Сначала она порывалась меня соблазнить какой-нибудь заграницей, но после покупки телевизора денег осталось немного, и вопрос отпал сам собой.

Короче говоря, я проснулся в своей постели рано утром, в конце июля, и обнаружил, что Ани со мной рядом нет. Встал, натянул штаны, отправился в ванную, где и застал Аню, в чрезвычайно дурном расположении духа.

– Что, встал? – язвительным тоном спросила она.

– Ну?

– Не нукай, я не лошадь. Ты обещал в ванной зеркало повесить.

– Обещал.

– Вешай, – она вытерла лицо полотенцем и вышла в коридор, задев меня локтем.

Я постоял немного в нерешительности. Представил себе, как достаю инструменты, подбираю свёрла, сверлю девять дырок под зеркало и всякие полочки, слушая пронзительное визжание дрели, как обстругиваю палочки для деревянных пробок, режу, забиваю их в дырки, высверливаю в них тоненькие отверстия для шурупов, вкручиваю девять шурупов, надеваю на шурупы полочки, а они вдруг не подходят, потому что я ошибся, замеряя между ними расстояние…

Я отправился вслед за Аней в комнату. Она сидела на диване, глядя на меня исподлобья. Я сел рядом. Положил руку ей на джинсы возле колена.

– Аня, – сказал я ласково, – давай завтра.

– Завтра будет то же самое.

– Завтра я буду морально готов. Мы же договаривались с тобой, что я ничего не буду делать в отпуске. Я не ожидал сегодня.

– А глаз у тебя нет? Сам не видишь, чего в доме не хватает? Мы уже три месяца тут живём! Тебе самому удобно таскать своё зеркало в ванную, чтобы побриться? Там его даже поставить некуда!

– Аня, ты права. Я обещаю, что завтра всё сделаю.

– Ты очень много всего обещаешь, – при этом она резко встала и отправилась на кухню.

Я вздохнул. Непонятно, что она хотела этим сказать. Никогда я ничего ей не обещал. Ни разу. Но, в общем-то, она права. Я обленился. А значит, надо повесить это проклятое зеркало сегодня.

Я встал, подошёл к двери кладовки, открыл её и еле успел отскочить. На пол с грохотом посыпались железки, банки, старые ботинки…

– А я тебя просила – приберись в кладовке, – донеслось с кухни.

Я скрипнул зубами и стал молча запихивать всё назад, попутно выискивая в этом хламе сверла и какую-нибудь деревяшку. Сверла нашёл. Задумался. Похоже, пробки вырезать не из чего. Да и потом, намного проще купить готовые пластмассовые дюбели.

Я порылся в кармане и понял, что денег у меня нет. Попытался вспомнить, куда потратил. Не вспомнил. Отправился на кухню. Аня хмуро, резкими движениями чистила картошку.

– Ань, – сказал я. – Дай десять рублей.

– Зачем?

– У меня дюбелей нет. Купить надо.

– У тебя вечно ничего нет. Мужик в доме, называется… – она вздохнула и вытерла кончик носа тыльной стороной запястья, не выпуская нож из руки. – Ну, возьми.

– Где?

– Блин… Ну ты что, не знаешь, где в доме деньги?

– Нет… – я понимал, что выгляжу полным идиотом, но я действительно очень замотался после переезда на новую квартиру и не мог следить, что у нас происходит.

– В чёрной шкатулке, в баре. На дне.

– Э… угу, – я прошёл в комнату, открыл бар. Порылся в шкатулке. Там лежали только пятисотки. Я взял одну. Оделся. Вышел на улицу.

Воздух был влажным – ночью прошёл дождь, да и сейчас ещё тучи заполняли всё небо, грозя снова обрушить на Москву потоки воды. Я задумался о том, что же у нас с Аней не так. Может быть, дело действительно во мне. Я уделяю ей мало внимания. Но я зарабатываю довольно большие деньги, мне приходится с утра до вечера торчать на работе, и не просто находиться там, а заниматься делом, нервничать, переживать и всё время быть в курсе всего. Я не могу даже просто отвлечься и подумать о ней. И никакой благодарности. Просто раздражение с её стороны, и только. Её можно понять, конечно. Но ведь выходные я практически полностью посвящаю ей. Вот, к примеру, две недели назад ходили в театр на этот, как его… ну, в общем, фигня, а не спектакль, но её рука лежала в моей, мы хорошо говорили в антракте, ехали домой совершенно счастливые, и я даже подарил ей букет слегка подвявших гвоздик, потому что хризантем, которые она любит, нигде не продавали…

Мы друг друга не понимаем. Вот в чём всё дело. Мы разные люди. Настоящей любви между нами никогда не было, а дружба оказалась непрочной. Мы ни о чём не можем договориться, а уж о том, чтобы понять, что чувствует другой, и речи нет. Печально… Надо с этим что-то делать.

Я зашёл в магазин, купил два десятка дюбелей, повздорив сначала с кассиршей из-за того, что у меня нет мелких денег, а потом с продавщицей, которая никак не могла понять, что для четырёхмиллиметровых шурупов нужны дюбеля, у которых наружный диаметр отнюдь не четыре миллиметра. В конце концов проблемы разрешились, и я зашагал домой.

Дома меня встретила Аня, ещё более взвинченная, чем прежде.

– Я из-за тебя ногу уколола, – бросила она мне. – Набросал на полу всякого мусора.

– Не ходи босиком, – парировал я, возвращая сдачу в шкатулку.

Она хмыкнула и снова скрылась на кухне. Я извлёк дрель, вставил сверло. Нашёл острый карандаш. Отправился в ванную размечать дырки. Приложил большую полку к стене, начал рисовать первую отметину.

– Завтракать иди, – донеслось с кухни.

Я выронил карандаш, сломал его, чертыхнулся, потом уронил полку. Выдохнул воздух, успокаиваясь, и вошёл на кухню.

На завтрак Аня приготовила пшённую кашу. Видимо, картошка, которую она чистила утром, предназначалась для очередного противного жирного супа, и Аня собиралась потчевать меня им в обед. А сейчас – эта омерзительная пшённая каша, которую я терпеть не могу. Аня это знала. Похоже, она просто пыталась меня достать. Но я не хотел конфликта и честно всё съел. Аня всё так же хмуро поглядывала на меня и смачно чавкала.

Оставив её на кухне мыть посуду, я вернулся к своей работе. Заточил карандаш, разметил дырки. Нашёл удлинитель. Подключил дрель к сети. Приложил её к одной из отметин. Нажал на кнопку. Дрель заверещала и стала разбрасывать в стороны мелкую цементную пыль. В дверях ванной появилась Аня.

– Ты тише не можешь? – прокричала она.

– А что? – спросил я, отпустив кнопку.

– У меня голова болит.

– Вообще-то не могу. Можно дверь закрыть.

– Блин… Лучше бы вообще не сверлил.

Я опустил руку с дрелью. Анна скрылась в комнате. Меня это всё начинало уже бесить. Я прикрыл дверь. Продолжил сверлить. Через полчаса от гудения, мелкой тряски и стресса у меня тоже начала болеть голова. К счастью, все дырки уже были готовы. Я пошёл к кладовке за молотком. Аня сидела на диване с ушами, заткнутыми ватой.