Раннее

– У меня нет времени…

– У вас ещё лет двадцать, если не будете злоупотреблять сигаретами. Так вот, послушайте: я пришёл потому, что хочу хоть немного помочь тем, кто сидит в этой аудитории. Вы не представляете, что делаете с их психикой. Их мышление меняется каждую секунду, и с каждой секундой они становятся хуже, слабее и бесчеловечнее.

– О чём вы?

– Они не должны чувствовать неудобства, а человек неизбежно чувствует его, если общается с кем-то не на равных. Вы не должны властвовать над ними, иначе они потеряют маленькую, но важную частицу себя…

– Ну вот что, – процедил он, внезапно перебив меня. – Вы неправы. Как я заставлю всю эту массу народа выучить то, что им полагается знать? Если они будут присутствовать на занятиях и делать то, что им положено, они сдадут экзамен без труда. Думаете, кто-то будет что-то учить, если этих экзаменов не станет?

– Думаю, да, – ответил я. – Потому что человек, которому нужны

эти знания – а таких в аудитории немного – поймёт, что они ему нужны.

– Странная у вас теория…

– Разрешите, я приму у кого-нибудь экзамен?

– А вы ещё не забыли комплексный анализ?

– Это совершенно неважно.

Я раскрыл зачётку, которую держал в руках, и громко произнёс в сторону аудитории:

– Я бы хотел увидеть господина Дуброва.

Один из студентов встал:

– Вы Дубров? – уточнил я. – Вы не будете так любезны подойти ко мне?

– Кхм, – сказал студент. – Я, собственно, ещё не готов.

– Ничего. Я думаю, это не станет препятствием для нашей беседы.

Дубров вздохнул и поплёлся ко мне, огибая ряды сидений.

– Билет семнадцатый, – сказал он.

– Я знаю, – кивнул я. – Теорема единственности.

– Да. Пусть у нас есть функция…

– Постойте. Функция тут ни при чём. Назовите мне фамилии пяти русских писателей – лауреатов Нобелевской премии.

– А какое это имеет отношение…

– Никакого. Мне просто интересно.

– Ну, Бунин, Пастернак, Шолохов… Нет, других не помню.

– Три из пяти. Считайте, что тройку вы уже заработали. Но вам же не хочется, чтобы я поставил вам "удовлетворительно"?

– Честно говоря, нет.

– А как вы полагаете, вы хороший человек?

– Думаю, да.

– Тогда вам можно поставить "хорошо". Но, быть может, мы попытаемся дойти до пятёрки? Или вы имеете что-то против?

– Нет. Я – не имею.

– Прекрасно, – я достал из внутреннего кармана пиджака две авторучки – черную и белую. – Чем отличаются эти ручки?

– Простите? – он не понял, чего я от него хочу.

– Они похожи, не так ли? В чем заключается основная разница между этими авторучками?

– Ну… Одна чёрная, а другая белая.

– Значит, вы отличаете чёрный цвет от белого. Мне кажется, вы заслуживаете оценки "отлично".

Я поставил в зачётку "отл" и пододвинул её к экзаменатору, который изучал меня со скучающим выражением лица:

– Подпишите.

– Нет, – ответил он. – Не подпишу. Все, что вы здесь… продемонстрировали – это, простите, ерунда.

– Ерунда? – удивился я. – Так вы считаете, что этот культурный молодой господин, который является хорошим человеком, и, кроме того, всегда может отличить черное от белого, не заслуживает поощрения? Да какое там поощрение – всего лишь сомнительная закорючка, которую вам ничего не стоит поставить.

Он подписал, хотя и изобразил явное неудовольствие.

Студент Дубров был счастлив. И мне хотелось верить, что он не воспримет сегодняшний экзамен как простое везение, чтобы в следующий раз снова понадеяться на удачу. Я думал, что отныне в нём будет жить маленькое воспоминание, вселяющее в него надежду. Надежду на то, что мир – это сияющая сказка, а не борьба за место под Солнцем. Надежду, которая угасла во мне вместе с верой в то, что затеянная мной жестокая игра когда-нибудь закончится.

Я поблагодарил экзаменатора за доставленное мне удовольствие, написал на доске:

"Фирма "Глукосервис" веников не вяжет!" и пошёл к лифтам.

Мне пора было покидать Москву, потому что в моём городе меня ждали. Завтра мне нужно было появиться на работе, а путь из Москвы займёт много часов…

Я ехал по вечерним улицам, и расположение рекламных огней вокруг, имевшее для меня примерно такой же смысл, как для астролога – натальная карта, внушало мне, что всё случившееся со мной – только начало, что меня ждёт ещё много неожиданностей.

Единственное, чего я никак не мог понять – хороший ли конец имеет вся эта история.

Мне хотелось на это надеяться, но вокруг всё плотнее сгущалась ночь…

15. И ещё раз рабочее место.

Я проснулся в водительском сиденье СААБа, стоящего на песчаной обочине дороги Москва-Серджинск. До города оставалось ещё километров двести или чуть меньше.

Наверно, вчера я, почувствовав, что могу заснуть за рулём, успел свернуть в сторону и заглушить мотор, а потом отключился, забыв обо всем на свете.

Немного болела голова.

(Почему на небе снова эти проклятые тучи?)

Я завёл СААБ и помчался к Серджинску. Было уже достаточно светло, хотя часы показывали пять утра – июнь всё-таки.

(Какой это июнь, когда кости мёрзнут?)

Домой я решил не заезжать – Анита подождёт. Почему-то сейчас, когда она перестала быть просто безмолвной милой собачкой, мне стало безразлично всё её существование. Не то что раньше – я жил, пожалуй, только ради неё. Потому что другой причины продолжать мою бессмысленную жизнь не было. Теперь же и эта причина исчезла. А я всё ещё жил, хотя и не получал от этого никакого удовольствия.

Часа через два я подъехал к конторе. Прямиком направился в свой кабинет, чтобы погрузиться в отчёты и забыться ненадолго.

Открыл дверь и увидел перед столом раскладушку. На ней, поджав ноги, спала Надя. Туфли валялись рядом.

Сквозило из всех щелей холодным воздухом абсурдно лютого июня. Надя была в лёгкой бордовой кофточке. Я стащил с плеч куртку и укрыл Надю ей. Она даже не пошевелилась. Подошёл к окну, достал сигарету, но так и не решился закурить.

Я смотрел на неё и немного завидовал. Ей сейчас, должно быть, было ещё хуже, чем мне, но она могла вот так безмятежно лежать на раскладушке, провалившись в царственный мир своих прекрасных снов. Я бы так не сумел.