Раздевайся, Семёнова!
Шрифт:
Знаменский, собственной персоной, сидел в глубоком плетеном кресле, закутавшись в большой, мохнатый тулуп, и потягивал что-то дымящееся из небольшой чашки.
Я задохнулась от возмущения. Он даже не потрудился оставить меня в этот постыдный момент одну! Просто вышел на балкон и сидит себе, попевает кофеёк, пока я тут манатки собираю.
Постояла пару секунд, кусая губы, пытаясь решить – пойти высказать, все, что я о нем думаю или же проглотить и продолжить одеваться? Свалить отсюда, как будто меня здесь и не было…
И решила высказать. Подобрала одеяло, навесила
***
Еще даже не успев обернуться на звук открываемого балкона, он протянул в мою сторону руку.
– Ты вовремя… - с утренней хрипотцой в голосе сообщил мне, туша сигарету. – Выйди, подыши воздухом. А то я уже соскучился смотреть, как ты сопишь в подушку.
И, наконец, повернувшись в кресле, уставился на меня с всевозрастающим изумлением.
– Ты почему в одеяле? Я ведь даже куртку твою принес в гостиную, на случай, если захочешь присоединиться ко мне...
– Я… просто… – чувствуя себя полной идиоткой, я застыла в дверях, не зная, что и сказать. Или сделать.
Знаменский нахмурился.
– Ты что – плакала?
– Нет, – соврала я и помотала головой.
Он встал, подошел ко мне и заставил зайти в квартиру.
– У тебя тушь по щекам размазана… – закрыв за собой дверь балкона, он повернулся ко мне, поднял мое лицо и осмотрел. – Я что – так сильно тебя обидел, чтобы вот прям слезами заливаться?
Его лицо мрачнело с каждой секундой, и я испугалась. Взяла и все испортила, идиотка…
– Что вы! – залепетала.
– И вовсе не из-за этого… Просто я…
Но он, похоже завелся не на шутку.
– Просто тебе стало стыдно, что раз в жизни ты расслабилась и получила удовольствие? Ты – окончательная и бесповоротная ханжа, Семёнова? Может еще в церковь побежишь, грехи замаливать?
Снова Семёнова, значит.
Я набычилась в ответ.
– И побегу. И вам не помешает! Уже скоро седеть начнете, а в голове одни потрахушки!
Он уставился на меня, приоткрыв рот.
– Ах ты дрянь маленькая… Да мне тридцать семь – какое «седеть»?
Я злобно усмехнулась, чувствуя, что медленно, но верно вливаюсь в скоростное шоссе под названием «да гори оно все синим огнем».
– То есть с потрахушками в своей голове вы не спорите?
– Что?! – его потемневшие от гнева глаза уже метали молнии, руки сжались в кулаки. – Я к тебе даже не притронулся вчера – и это после того, как ты сама корчилась на той тахте, извивалась, как кошка в течке…
– Не просто, наверное, было… - процедила я сквозь зубы, ненавидя его уже всем сердцем. – Измучились, небось – со стояком всю ночь ходить…
Да, я нарывалась. Я хотела, чтобы он меня ударил в этот момент. Пусть хоть символическая пощечина – она заставит меня забыть о нем другом – том, что шептал мне ласковые пошлости и хотел, чтобы мне было хорошо… том, кто гладил по голове, пока я засыпала у него на плече, счастливая и довольная… Пощечина разъест ядом, уничтожит все хорошее, что я от него увидела, сделает меня такой, какой считала себя раньше – несчастной жертвой, которую используют, а не лелеют, заставляют
раздеваться, а не оставляют куртку, чтобы не выходила на балкон голая…– Убирайся, - глухо сказал Знаменский, разжимая кулаки. – Видеть тебя больше не хочу.
Из меня будто воздух выпустили. Вся злость ушла, растворилась в сизой, предрассветной дымке за окном.
Господи… Что я натворила?
Обойдя меня – широко забирая в сторону, будто ему было противно меня касаться, Виктор Алексеевич вышел из комнаты.
– Даю тебе пять минут – не успеешь, выкину из квартиры в чем есть, - донеслось до меня из глубины квартиры.
Жгущий комок горечи в моей груди вскипел, поднялся тошнотой к самому горлу… Задыхаясь от ярости и боли, я оглядела эту роскошную, идеально чистую гостиную…
Кошка в течке, говоришь? Ухватила взглядом изящную китайскую вазочку на камине, подскочила к ней, размахнулась… и изо всех сил запустила вещицу в противоположную стену.
С жалобным хрустом вазочка врезалась в обои, взметнулась тонким облачком осколков… и рассыпалась, оседая на пол и диван красно-серой крошкой.
На звук бьющего стекла Знаменский прибежал так быстро, что я не успела сформировать в мыслях очередное «что я наделала».
– Ты в порядке?.. – Его взгляд взволновано забегал по мне, по комнате, по все еще висящей на подлокотнике кресла одежде… и остановился на куче мусора, которая пару секунд назад была красивой китайской вазой.
– Я… случайно… - угрюмо пробормотала я, понимая, что уж теперь-то точно все кончено.
Но он больше не обращал на меня внимания. Остолбенело уставившись на осколки, он качал головой.
– Что ты натворила, Семёнова…
Я неловко пожала плечом.
– Разбила вам вазу. Простите… я заплачу.
Он медленно перевел на меня взгляд.
– Сколько, говоришь, у тебя стипендия?
Я нахмурилась.
– Ну… тыщи три… в общем и целом. Примерно. А что?
Сев на диван рядом с горкой осколков, Знаменский криво усмехнулся, протянул руку и осторожно поднял один из них.
– Это, конечно, не династия Цин, но тоже, довольно древняя ваза. Была. И даже если мы исключим эмоциональную составляющую – эта вещь была подарена мне при весьма трагичных обстоятельствах – на аукционах она бы стоила не меньше трехсот тысяч евро. Вот и считай, Семёнова, сколько лет тебе придется… отрабатывать должок. Потому что деньгами ты не отдашь мне его никогда.
Он отбросил осколок, и тот глухо брякнулся об ковер. Я приблизилась, осторожно села рядом. Почему-то перспектива отрабатывания долга натурой меня не сильно испугала.
– Я… все сделаю… Виктор Алексеевич…
Знаменский на меня поднял голову и долго-предолго смотрел. Так долго, что я успела сосчитать, сколько желтоватых крапинок в его темных зрачках. А потом сказал, слегка мотнув головой.
– Нет. Не сделаешь.
– Что? Почему?! – дернулась я, внутренне готовясь к самому неприятному.
Он напряг подбородок.
– Потому что я не люблю истеричек, Семёнова. Собирайся.
Глава 11