Рекорд

Старый механизм скрипит, поднимая ворота, и нашим с Семеном взорам открывается картина — два раздолбанных мерса на фоне серой стены.

Краем глаза считываю, как каменеет лицо механика, и прежде чем он начнет ныть о тленности бытия, я встаю перед ним, заслоняя собой тачки, и сообщаю радостно:

— Они почти в идеале.

— Агай, твою мать.

— Почти, — повторяю. Это слово в последнее время преследует меня как приколоченное. Раздраженно хмурюсь. — Нужно ток немного подлатать.

— Мы не соберем нормальную боевую машину из этого хлама, Тим, можешь резать меня ножами.

— Мы соберем ее за два месяца.

— Ты прикалываешься?

Семен пытается обойти меня — не даю. Сделав пару попыток, он сплевывает и начинает ругаться.

— Предлагаю для начала пойти пожрать где-нибудь, — захожу издалека. — А потом, уже в хорошем настроении…

Он злобно стреляет глазами и заваливается в гараж. Я сжимаю зубы и иду следом.

— Это хлам.

— Здесь почти целый корпус. — Упираюсь ногой в капот. — А там — движок в норме.

Почти целый корпус. Почти идеальный движок. Почти самый быстрый оргазм в жизни Насти Луцкой.

Гребаное слово. Как проклятье. Надо что-то с этим делать, в каком-то месте пора разорвать круг, а то так и будем в хорошистах.

Пульс внезапно ускоряется, сердечная мышца работает на износ, и я ощущаю что-то вроде нервного срыва. Минута тишины — и сразу перманентно херово.

Мы с Семеном мрачно пялимся на ушатанные мерсы. Он закуривает.

— Какой план, Тим?

Встряхиваю головой и заявляю:

— Гонка «24 часа Нюрбургринга».

— Иди ты на хер, — тут же следует ответ.

Я не обижаюсь. Он одумается.

Жду, пока Семен отводит душу, строя трехэтажные матерные конструкции, и начинаю говорить:

— Любительские команды на более серьезные соревы не пустят. Перед нами двери закрыли наглухо, сам же в курсе. Я не понимаю почему, но со мной не хотят даже разговаривать, будто кто-то поставил где-то галочку. Наш шанс — Нюрбургринг. — Помолчав, добавляю: — Закрытые двери надо выбивать. Я уже подал заявку.

— Ничего, что четырехдверная? — Семен обходит седан по кругу.

Уже соображает по делу, что хорошо.

— Я изучил правила, там нет ограничений. Мы доделаем подвеску, переставим движок, кое-что допилим.

— Кое-что! Ага. А почему именно мерс, Тим?

Усмехаюсь, вспоминая встречу с батей Юляшки. Догадывался, конечно, что он откажет, но значение имеет форма. Он угрожал, и такое чувство, что именно с его легкой руки мне и перекрыли кислород. А еще мне не понравилось, как на Шилова смотрела его секретарша. Хотя этот момент я поспешно вычеркиваю: такие заботы не в моем стиле. Блядь, не знаю, в чем дело, меня триггернуло от ее страха. Было бы все иначе, я бы познакомился.

— Потому что на этой гонке будет выступать шиловская команда «Автоспорт», которую официально спонсирует «Мерседес».

— Ты хочешь в гонке на мерсе обойти официальную команду мерса?

— Не только обойти. Мы поставим рекорд.

— Боюсь, ты скорее взорвешься в этой груде металла, чем поставишь рекорд.

Мы снова мрачно пялимся на железные дрова.

— Значит, взорвусь, — пожимаю плечами равнодушно. И при этом ничего не чувствую.

Пус-то-та.

Единственное, чего я действительно боюсь, — это что Семен меня тоже кинет, а нового механика, которому доверяешь, найти невозможно. Тогда останется один путь, я с двадцати лет четко вижу его перед собой. Драматичные истории нужно заканчивать драматично, не так ли? Всем плевать, как человек жил. Имеет значение, лишь как он умер.

— Если ты победишь, то станешь легендой.

Федор говорил так же. У гонщиков есть только один шанс остаться в истории. Хороших пилотов много. И они по большей части на хер никому не нужны.

Семен продолжает:

— Или трупом. Как вариант.

— По-моему, не все так плохо, — добавляю я оптимистично. — Ты нагнетаешь.

— Давай сперва посмотрим, что там с движком, потом будем планы строить.

— Есть пара идей.

— Не сомневаюсь. Только Гриху наберу.

— Он разве в Москве?

— Пока нет. Но ты ведь знаешь: где идея безумнее и опаснее, там и он. «24 часа Нюрбургринга»! Ха, тут мы явно лидируем.

Усмехаюсь:

— Спасибо, бро.

Хоть где-то, мать вашу, не почти, а первые.

Глава 7

Трасса понятная до тошноты. За сутки я выучил ее наизусть, могу проехать даже вслепую. При этом мои глаза широко открыты, сосредоточенность максимальная. Братья Смолины остались в хвосте — есть возможность приехать в первой тройке.

Плавно выжимаю газ. На стрелки смотреть не надо, я обороты телом чувствую, пульс ровный. Сердца будто вообще нет, лишь железный движок — один на двоих с машиной. Дышу глубоко. Больше ничего в этом мире не существует.

Новый поворот. Этот кусок трассы самый опасный: справа обрыв. Послушно сбрасываю скорость. Нужно пройти его максимально ровно, иначе угроза жизни и, что принципиально, тачке в несколько лямов. Поцарапаю — Федор сам с обрыва скинет, это я в свои девятнадцать усвоил на двести процентов.

Прохожу аккуратно, притормаживаю. Не зря.

Впереди синяя машина лежит «на ушах». Узнаю мгновенно — «Охотники за штормами». Точнее, главный их «охотник». Сердечная мышца ошалело ускоряется, выдавая что-то нереальное. Мозг вскипает, кровь потоком, как лезвием, вспарывает вены. Синяя машина перегородила трассу. Точно знаю, что в ней Федор.

На решение треть секунды. Принимается оно молниеносно. Руль вправо, я схожу с трассы, сношу декоративные колышки и устремляюсь в пропасть. Волосы дыбом, я лечу вниз с ускорением, как в школьной задачке по физике. Сжимаю руль скорее по привычке. Удар, еще один. Третий. В груди что-то ломается. На языке металл. Сквозь утекающее сознание понимаю: тачке хана. После падения с такой высоты останется лишь отпеть ее. И меня вместе с ней.

Улыбаюсь собственной шутке. Соль разъедает глаза.

Удар сердца болью прорезает грудную клетку. Оно как никогда ощущается живым, колотящимся. Отчаянно хочется жить. Земля стремительно приближается. И все же я успеваю зажмуриться. Столкновение.

Я открываю глаза и резко сажусь. Провожу по лбу, хватаю стакан с тумбочки — он пуст. Сука. Пить хочется. Выхлебал и не заметил как.

На часах четыре, по прорывающемуся сквозь хилые шторы свету определяю, что дня, а не ночи. Быстро считаю. Мы делали тачку всю ночь, утро и половину дня, я вырубился в начале первого. Проспал три с лишним часа — нормас.