Рекорд

— Ну На-астя, — тянет он.

— Спасибо, Тим, цветы прекрасны. Помочь не желаешь? Нужно этот шкафчик прибить…

— А что мне за это будет?

— Да господи, прибитый шкафчик у тебя будет!

Он опирается на локти и разглядывает меня с таким наглым умилением, что я едва сдерживаюсь, чтобы не плеснуть ему в лицо еще чего-нибудь. Всем своим видом Тим мне показывает, что до шкафчика ему нет никакого дела и надо ему именно меня.

В его глазах сверкают смешинки, и я отворачиваюсь, позволяя визуально насладиться мною как следует. Я так долго существовала в изоляции, что даже не знаю, выгляжу ли привлекательно.

Когда-то давно я была в себе уверена, теперь — пятьдесят на пятьдесят. Я никогда не могла тягаться с Юляшкой в тонкости и изящности, но у меня было столько дел и интересов, планов, событий, друзей и знакомых, что на сравнения не оставалось времени.

Освобождая цветы от упаковки, которая им совсем не идет, двигаюсь плавнее, чем обычно, словно на сцене выступаю, потому что за каждым моим движением наблюдают.

Не знаю, почему совсем не боюсь Тима. Несмотря на предостережения сестры — страха нет. Напротив, все ее рассказы о нем, что должны были отвратить, страшно привлекли. Мы с Юлей по-разному расставляем акценты в одних и тех же ситуациях. Наверное, именно поэтому никогда раньше не ссорились из-за парней.

И еще я не знаю, почему мне нравится его провоцировать! Вероятно, это тоже последствия изоляции. Мои джинсовые шорты неприлично короткие, обтягивающий топ надет на голое тело.

Демонстративно эффектно наклоняюсь в поисках большой пивной кружки, которую вчера нашла и отмыла.

Тим присвистывает. Я широко улыбаюсь, но, когда поднимаюсь, от моей улыбки не остается и следа.

— Будешь свистеть, денег не будет.

Его взгляд плывет по мне.

Набираю воды, ставлю букет в воду и вдыхаю аромат зелени.

— Скажи что, — чеканит Тим.

— Что «что»? — переспрашиваю, обернувшись.

— Что мне сделать, чтобы оборона пала? Купить тебе что-нибудь? Подарить? Я с ума схожу, Настя, запреты на меня отвратно действуют. — Он сокрушенно падает на барную стойку. — Я только о тебе думаю.

— Господи, какой ты лицемер.

— Да я клянусь!

— Это будет самое долгое похищение в моей жизни, — бормочу я себе под нос, тяжело вздохнув.

— Кстати да, я ведь могу тебя просто связать.

— Ха-ха-ха, Тима. Я даже буду чувствовать себя польщенной. Как человек, который окончательно доломал твою жизнь и карьеру.

— Ну Настя, — повторяет он. Подходит, берет меня за руку. Прижимает к груди и заглядывает в глаза.

Хохочу!

— Какая экспрессия! Какие взгляды!

— Как насчет свидания?

Качаю головой.

— Я же сказала, что нет. Я, может, и в рабстве, — киваю на ведро с грязной водой, — но не в сексуальном. Так мы не договаривались. — Пытаюсь отнять руку.

Он позволяет лишь после третьей попытки.

Я приступаю к измерению рулеткой очередного шкафчика. Тим — вновь за барной стойкой.

— Я подарю тебе кубок, который получу в гонке в Нюрбургринге. Хочешь?

— Увы, меня не интересуют кубки.

— А что тогда?

— Влюбись.

— Что-о? — тянет Тим, брезгливо рассмеявшись.

— Нюрбургринг — одна из самых опасных трасс в мире, с кучей сложнейших участков. В общей сложности там погибло под сотню гонщиков и неизвестно сколько туристов. На ютубе я просмотрела на днях десятки видео с авариями! Но… победа в гонке звучит для тебя правдоподобнее, чем втрескаться, верно?

Пару мгновений он недовольно меня разглядывает. Флер придурка скинул, теперь настоящий. Такой Тимофей меня пугает, а еще… именно такой мне нравится.

Наконец, он произносит:

— Кубок хоть продать можно, а любовь — это эфемерная субстанция, благодаря которой можно максимум накатать пару слезливых стишков. Толку никакого.

Я вновь подхожу, тоже опираюсь локтями на стол, зеркаля его позу, прикусываю нижнюю губу.

— Я жалостливая, Тим. Если бы ты влюбился и страдал, то возможно, я бы и переспала с тобой пару раз чисто из жалости.

Он досадливо морщится и отстраняется.

— Ну Настя.

Пожимаю плечами и отвечаю резко:

— Ты спал с моей сестрой. Точка.

Я возвращаюсь к работе.

— Какое-то проклятье. А сейчас тебе меня разве не жалко? — басит Тим пафосно.

— Нет.

— Да ептиль! — Он выпрямляется. — Две близняшки, Насть, пусть не одновременно, но… — опять включает идиота.

— Какой ты мерзкий.

— Вечером сделаю тебе массаж, а там посмотрим.

Я снова громко смеюсь, пока Тим не уходит, кажется полностью собой довольный. Засранец. Киплю от негодования, но остаток дня прокручиваю в голове наши дурацкие диалоги и улыбаюсь.

***

Вечером я приглашаю ребят подняться, и они втроем застывают на пороге, пораженно разглядывая обновленную кухню.

— Плита, кстати, рабочая, я ее отмыла. Остальную технику придется купить, — рассказываю гордо. — Стол заржавел, я постелила скатерть, и теперь вполне даже миленько. — На нем стоит кружка со свежими цветами от Тима, салфетница и ваза с фруктами. — Диваны пыльные, но я обтянула чехлами, и тоже пока сойдет. Ну а потом вы получите выкуп, и все здесь обновите.

Семен и Гриха восхищаются, Тимофей же делает вид, что ему все равно.

Мы ужинаем лапшой, после чего я присаживаюсь на диван. Тим устраивается рядом, перекидывает руку, пытаясь меня приобнять. Стреляю в него полным раздражения взглядом, но он не касается плеч, поэтому не ругаюсь. Ведет себя так, будто хочет показать друзьям, что я уже занята. Приревновал?

Закатываю глаза. Встаю и спрашиваю:

— Гриша, Семен, чай будете?

Тим поднимает руку, но я делаю вид, что не замечаю его. Семен женат, он меня мало волнует, а вот Гриша — свободен. Я ставлю перед ним чашку и говорю:

— Положила две ложечки сахара. Так будет вкуснее.

— А давайте не будем Настю отдавать? — хохочет Семен. — Так уютно ни в одном гараже на моей памяти не было.

— Я слишком дорого стою, увы, — улыбаюсь благодарно.

Тим достает мобильник и начинает с кем-то переписываться. В какой-то момент его лицо вытягивается, и я пугаюсь, не переборщила ли.

Он смотрит на меня, в телефон, снова на меня.

— Не понимаю, — говорит.

— Что случилось?

Тим хмурится.