Репетитор

– Да хватит тебе все время хавать! – возмутилась Сашка, подальше отодвигая от меня тарелку с добавкой. – Расскажи лучше про Индию. Мне же интересно.

Я грозно посмотрел на вредину.

– Слушай, ты, хищное растение! Запомни правило номер один: нельзя становиться между мужчиной и его едой. Ты можешь разбудить зверя.

Но Сашка лишь беззаботно от меня отмахнулась.

– Да, ладно тебе! Я хомячков никогда не боялась. Скажи, а настоящих йогов ты видел?

С тоской поглядев на недоступную котлету, я признался:

– Йогов видел.

– А правда, что они могут пить серную кислоту, есть стекло и вообще не дышать? Нам в детдоме про это фильм показывали.

– Правда.

– Здорово!

Глядя на ее восторженное лицо, я поневоле улыбнулся. Увидев мою улыбку, Сашка нахмурилась.

– Чего смеешься? Наверно, думаешь: «Вот дурочка провинциальная», да?

Я пожал плечами.

– Ну, что ты сразу заволосилась? Улыбаюсь, потому, что радует твоя пытливость.

Девушка перестала хмуриться и милостиво вернула мне тарелку с котлетой.

– Ладно, ешь, пока совсем не остыло. Все равно потом ты мне подробно расскажешь про Индию. Я всегда мечтала там побывать. В Индии и в Германии.

– Почему в Германии?

Сашка серьезно посмотрела на меня.

– Я хочу увидеть своего отца.

Я хмыкнул.

– Как же ты его найдешь? Ты знаешь его адрес?

Девушка кивнула.

– Знаю. Его имя есть в моем свидетельстве о рождении. Когда я устроилась на завод, то сходила к знакомой учительнице немецкого языка и она помогла мне написать запрос в немецкий Красный Крест. Через полгода они сообщили адрес отца. Я послала ему письмо, потом второе, но ответа не получила.

Сашка тряхнула головой, отгоняя подступающие слезы, и упрямо сказала:

– Я этот адрес наизусть выучила. Все равно найду отца. Это моя мечта.

– Ну, хорошо. Найдешь, увидишь. Что дальше?

Девушка пожала плечами.

– Не знаю. Я чувствую, что мне это нужно и я это сделаю.

Сашка с вызовом посмотрела на меня и вдруг звонко рассмеялась.

– Слушай, ученый-копченый, а где ты так драться научился? В какую-нибудь «качалку» ходишь?

Я тоже засмеялся.

– Зачем в «качалку»? Нам, ученым, для победы нужны только мел, доска, да лысая башка!

5

Ровно в двенадцать я был у Кунцевской. Солнце с неба жгло немилосердно. По Рублевскому шоссе с ревом катили колонны автомобилей, блестя полированными боками. Громадный город был полон деловой напряженности и бензиновой вони.

Лексус Габора уже ждал меня. По привычке, давно ставшей второй натурой, я сначала тщательно обследовал окрестности и только потом подошел к затонированной машине. Задняя дверь приглашающе открылась, и я нырнул в кондиционированную прохладу салона. С переднего сиденья ко мне обернулся тощий тип в темных очках и вежливо спросил:

– Господин Баринов?

– Так точно.

Тип представился:

– Меня зовут Алексей Михайлович. Виктор Юрьевич попросил вас встретить и доставить к нему домой в Рублево.

Посчитав, что дал исчерпывающую информацию, тощий отвернулся и дал знак водителю трогаться. Лексус резво набрал скорость и помчался в сторону МКАД.

Габор жил на Рубляндии в окружении таких же буржуинов, как и сам. Скромная обитель миллиардера представляла собой белоснежный трехэтажный замок в итальянском стиле, спрятавшийся среди пышной зелени, окружавшего его со всех сторон, парка. От автоматических ворот к подъезду вела широкая аллея, обсаженная с обеих сторон какими-то экзотическими деревьями. Там и сям из-за деревьев на дорогу выглядывали мраморные статуи. Глядя на это великолепие, невыносимо хотелось быть богатым и здоровым.

Так и не сняв солнцезащитных очков, дистрофичный Алексей Михайлович проводил меня в кабинет хозяина. Кабинет олигарха размерами и убранством напоминал зал какого-нибудь знаменитого музея, с той лишь разницей, что музей выглядел бы наверно поскромнее. Видимо детство, проведенное Габором в шахтерском поселке на Украине, среди унылых терриконов, разбудило в нем неразборчивую тягу к прекрасному. Стены кабинета были увешаны полотнами европейских художников, на полках стоял китайский фарфор, а массивный письменный стол украшали несколько пасхальных яиц работы Фаберже. Возле произведений знаменитого ювелира лежала шкатулка русских народных промыслов, на крышке которой был изображен Сталин, беседующий с Мао Цзедуном.

Сам Виктор Юрьевич вполне соответствовал размаху своих апартаментов. Высокий, мощный мужчина. В нем все было крупным: широкие плечи, большая бритая голова, мясистые кисти рук. Лишь близко посаженные голубые глазки нарушали общее впечатление силы, солидности и надежности. Они напомнили мне мертвые глаза птичьих чучел в школьном кабинете природоведения. Яркие, блестящие, но безжизненные.

Наградив меня вялым рукопожатием, Габор указал на удобное кресло у стола. Мой провожатый скромно устроился возле двери на маленьком антикварном стульчике.

Вернувшись на свое место, владелец заводов, газет, пароходов взял шкатулку с коммунистическими вождями и начал в ней рыться. Наконец достал «сплендидо» – кубинскую сигару ручной выделки, размял, закурил и начал разговор:

– Знаете, господин Баринов, я всегда думал, что главное в жизни – это деньги. Чем больше у тебя денег, тем тебе лучше. И я достиг этого. Я богат, несметно богат. У меня есть все: деньги, дом на Рублевке, другое жилье в разных странах, яхта в Париже… Я не смогу потратить свое состояние, потому что оно растет быстрее, чем я физически могу расходовать. Мой капитал настолько велик, что уже не зависит от меня и живет собственной жизнью по собственным законам. И вот теперь я говорю вам – богатство не имеет никакого значения.

– Ну, так отдайте свои деньги кому-нибудь, если они вас так тяготят, – предложил я.

Габор печально посмотрел на меня из-под кустистых бровей.

– Вы предлагаете мне сделать несчастным другого человека? Нет. Это мой крест, который теперь придется нести одному, до самого конца.

Миллиардер вздохнул. С отвращением посмотрел на подлинники Рубенса, Ван-Дейка и Вермеера на стене и заговорил снова.

– Я понял, что главное – это семья. Родители, жена, дети, братья, сестры. Родные люди. Клан. То, чего я не могу купить ни за какие деньги. После гибели жены, Никася – это все, что у меня осталось. Весь мой клан.

Габор замолчал, попыхивая сигарой. Его мертвые глазки равнодушно смотрели на меня. Я ждал. Сделав несколько затяжек, хозяин кабинета продолжил:

– Я отправил дочь, учится в Европу, в Кельн. Подальше от этого бардака и беспредела. Подальше от нашего быдла. Хотел, чтобы ребенок пожил в цивилизованной стране, в безопасности. Научился там всяким цирлихам-манирлихам. И что я имею на сегодняшний день?

Габор резко ткнул окурок в замысловатую пепельницу.

– Никася уже неделю не выходит со мной на связь, и никто не знает, где она находится! Дома она не появляется, ее сотовый отключен, в Интернете ее нет. Я не знаю, что и думать.